Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Когда-то отец говорил мне, прочитав какую-нибудь из моих журналистских заметок: «Саша, рассказывай историю».

Но меня, уже похваленного кое-кем за свою расстановку слов, эта расстановка, связанная с уже услышанным звучанием всей фразы, отвлекала от всего прочего – какая уж тут история, когда по уши (что-то же слышишь) в сюжете отношений своих с отдельной фразой?

Вспоминая про «отмычку» к читателю, которую, по его признанию, Довлатов искал и находил, подумал, что пишущие ищут же еще и отмычку к себе, чем-то всегда – условностями, например, всяческими – скованного.

Чувствую, что съемки у Саши («работа по разговору») за четыре с лишним года (четыре из них и после восьмидесяти) что-то отомкнули во мне – возник вкус к рассказу историй. Отец не так уж и любил кино – не проявлял никогда к нему такого интереса, какой безответно я проявляю, и сценарии сочинял, на мой взгляд, так себе, но сочинял по той своей прозе, где всегда бывала история, – и почти все, что сочинил он, экранизировали.

Я избегаю на бумаге слов, которые на язык мой не ложатся – и невозможны в устном моем рассказе.

Я хотел бы породнить язык с пером – породнить, но не приравнять, не заменять одно другим.

Если уж рассуждать дальше про мой образ жизни на всем протяжении этой жизни, то всего бы лучше заглянуть в тетради ежедневных моих записей для себя самого, где я всего откровеннее с тем собой, каким я не хочу – и не буду – выглядеть на людях.

Но записи мои в тетрадях ни на чье чтение не рассчитаны.

Всерьез надеюсь, что вложенное за большую часть жизни в перо когда-нибудь и скажется – и заменит мне всё – и меня самого, им с чувственным удовольствием водящего. Тогда бы безоглядно доверил-подчинил ему себя – пусть оно уже водит мною, когда память совсем ослабнет или вновь покинет меня, а у меня сил не останется и водить пером.

Как-то сосед по палате спросил меня, что я все время записываю (тетради и в больницу со мною ложатся), – и я ответил, что рекомендации врачей.

Я и вправду верю в терапевтический эффект своих ежедневных записей. Следуя давней привычке, я записываю свои состояния – вызванные нездоровьем или возрастными (не обязательно к худшему) изменениями, – уверенный, что оставляю все мешающее мне на страницах тетрадей – непременно в арифметическую клетку.

Отец писал крупными буквами, начертанными всегда разборчиво. Материнский же – мелкими буквами – почерк бывал малоразборчив, она и письма предпочитала печатать на машинке; отец же машинописью не владел.

В разные дни пишу разным – то материнским, то отцовским почерком, правда, последнее время, когда мыслить стал побыстрее – и в мыслях преобладает сумбур, – желание успеть зафиксировать вне всяких правил синтаксиса и пунктуации рождаемую фразу приводит к такой скорописи, что и сам я потом ничего не могу разобрать.

Зато это тренирует-испытывает перо.

Перенос на компьютер иных фраз из тетрадок, показавшихся мне связанными с тем, что сочиняю я в надежде на публикацию, приводит к более внятной их редакции, но что-то же и теряется.

Теряется, наверное, естественность хода жизни моей начерно – я ее еще и растительной называю. Отраженная в тетрадках, она никак не менее важна мне, чем вынужденно перебеленная – та, какой стараюсь я – через силу – существовать в общежитии.

Сочинять теперь могу и прямо на компьютере, получая удовольствие от сосредоточенности, что при тетрадных записях для меня недостижимо, но и в рассеянности, от которой уже не избавиться, нахожу свои резоны – я ближе к своей природе.

Мне не так и жаль, что при переправе из одной семьи в другую исчезли-уничтожены (не мною, конечно) десятки тетрадей, которые и во втором своем браке регулярно вел.

«Жаль» – не то, впрочем, слово, когда чувство вины – вины чуть ли не перед всеми, с кем вместе или рядом жил, – приглушает все другие чувства.

Гораздо больше, чем исчезновение своих тетрадок, травмировало меня уничтожение второй моей женой отцовских дневников.

Никому не были так нужны отцовские дневники, как мне. Я и сейчас уверен, что превратил бы своими комментариями их в род семейного романа, объяснявшего природу и невезения, и везения, в чем-то ведь тоже всей семье нашей выпавших, – и было у меня желание глубже заглянуть в колодец собственной генетики.

Чувство вины перед оставленной семьей мешало мне проявить для возвращения-спасения отцовских тетрадей агрессию (была же у меня и такая возможность), за которую кто бы меня осудил: дневники принадлежали мне и брату, а не второй жене и нашему с ней сыну, проявившему безучастность.

Воспитание сына я целиком перепоручил жене – перепоручил сознательно, опасался развития в нем фамильных наших черт – и не зря опасался: эти гены, к успеху в жизни слишком медленно ведущие (если и вообще ведущие, судя по нас с братом и отчасти моему племяннику), ребенок мой, похоже, – надеюсь еще ошибиться – все равно унаследовал (а племянница, дочь брата, пошла в маму – и все ей удается, хотя фамилию носит нашу).

Чувство одной вины породило чувство другой, еще большей, а теперь я и перед собой считаю себя виноватым.

Я так долго живу в своем третьем браке, что кажется мне иногда, что был в нем всегда, – и ведь эти скоро тридцать лет стали для меня решающими (действительно «Быть или не быть?»): с первого дня моего в новой семье я начал первую тетрадь новых записей, а сейчас я в сто двадцать седьмой – и продолжение, возможно (не сглазить бы), следует.

Еще недавно я намеревался-надеялся перечесть все тетради – что-то узнать из них о своей жизни, что-то из записей развить в текст для публикаций – и не собрался.

Теперь и не соберусь: не хочется лишний раз говорить «никогда» – нет недостатка в этих «никогда», что существуют для меня сегодня, хотя в желаниях я вряд ли стал скупее, чем в молодости был, но вот насчет прочтения своих тетрадей скажу все же, что – никогда.

Не боюсь, что кто-нибудь их перечтет, – не представляю, у кого хватит терпения мой почерк разобрать, особенно в записях последних лет; но и думать про то, что будут они пылиться мертвым грузом, неизвестно еще и где (какое из наших жилищ по нынешней жизни – и нашей, и общей – сохранится), – только дополнительно огорчаться, а в мои годы и при моих перспективах здоровья устоять перед