Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Вероятно, с таким же рвением я мог бы учиться и в тех вузах, где я и в самом деле учился, но в подобных мечтах я к ним еще не обращался – только вспоминаю.

Собеседников у меня почти не осталось – и некоторые из рассказов-монологов, обращенных всего чаще к тем, кого уже нет, удается и записать.

В цирке выделяют как отдельное и редкое амплуа умение «работать по разговору».

Эту историю мы услышали с Михаилом Викторовичем Ардовым одновременно – и он давно уже пересказал ее в одной из своих книг, но термин «работать» упустил, а для меня он важен, поскольку никогда про себя не скажу, что «работаю», – я разговариваю и пишу изредка (всегда по настроению, но на разговор был настроен чаще – сейчас, пожалуй, получается поровну или почти поровну).

Однажды на похоронах циркового композитора спохватились, что у гроба всеми уважаемого человека не хватает, выражаясь современным языком, спикера для произнесения поминального слова.

Выбор организаторов прощания с композитором пал на акробата, который долго отказывался от предложенной чести, ссылаясь на то, что «по разговору он никогда не работал».

Тем не менее уговорили – и он после первой фразы: «Умер наш дорогой Юрий Андреевич» сделал перед следующей паузу, принятую только в Художественном театре еще времен Станиславского, но собрался-таки с мыслями – и продолжил философски: «А ведь мог еще пожить…» И вдруг осенила его новая мысль, превращенная им в подлинно цирковую репризу. «Попугай, – вспомнил акробат, – триста лет живет. А кому он, попугай, на… (последовало неприличное слово) нужен?»

Насчет напрасного долголетия попугая я не согласен – у моих друзей Марьямовых живет попугай Чича, происхождением, кстати, из цирка (подарен приятельницей, много лет выступавшей на арене с номером, где заняты бывали однополчане и родственники Чичи). Мы с женой этого попугая очень любим – когда заходим к друзьям, заранее радуемся, что снова его увидим.

Но сама речь акробата мне положительно нравится минимумом речевых штампов.

Отец Игоря Кио – великий Эммануил Теодорович очень хотел разносторонне развить младшего сына – в сочиненном им аттракционе, перешедшем после смерти отца к сыновьям, иллюзионист должен был и речью владеть не хуже артистов театра или эстрады.

Игорь брал уроки у драматических артистов – и язык у него был отменно подвешен. Но когда впервые он участвовал в параде, открывающем представление, пожаловался знаменитому режиссеру Арнольду на глупость предложенного ему текста.

Арнольд откликнулся немедленно: «Игорек, – сказал друживший еще с Маяковским (поэт Николай Асеев в поэме о Маяковском так и пишет: „А лучше всех его помнит Арнольд, бывший эстрадный танцор…“) Арнольд Григорьевич Арнольд, – запомни на всю жизнь: в цирке умных вещей не говорят».

Ну представьте себе, что знаменитый коверный Карандаш начал бы с цирковой арены произносить даже не Нагорную проповедь – за Нагорную бы в строгие времена Карандаша и самому Сталину не поздоровилось, – а передовицу газеты «Правда», например.

Вместе с тем мог же Карандаш во время войны выйти на арену с мешком картошки – и сесть на этот мешок, а на вопрос шталмейстера, почему сидит он на мешке, ответить, что Москва сидит сейчас на картошке.

И ничего – обошлось: клоуну, как шуту при дворе короля, некоторые вольности дозволялись.

К цирку – как к натуре и метафоре одновременно – обращались и Чаплин, и Бергман, и Феллини, и наш комедиограф Григорий Александров, сообразивший вынести патриотическую песню («Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…») на Красную площадь – по ее брусчатке (а не по опилкам арены) с этой песней и шагают в белых одеждах главные герои – Любовь Орлова и Сергей Столяров.

Меня, давно за собой это замечаю, сюжеты предысторий занимают чаще самих историй. Возможно, и предыстория появления моего на свет сюжетнее последующей моей жизни? Занятый всегда собой, не подумал об этом – подумаю, если время останется. Но предыстория неожиданного обращения моего к ютубу для меня сейчас интереснее, чем то, о чем рассказывал я перед снимавшей мои устные рассказы камерой.

Я называю здесь Продюсером, а не по имени-отчеству старого товарища – мы знакомы с ним как бы не более полувека, – к тому же не припомню сразу, кто мне на протяжении жизни чаще, чем он, приходил на помощь.

Но хотел бы рассмотреть свои отношения с ним именно как с Продюсером, поскольку, по моим наблюдениям, он и позиционирует себя сейчас именно как продюсер.

Отношения наши с ним в этом качестве не сложились – и я, зная себя, опасаюсь, что, по-прежнему раздосадованный этими несложившимися деловыми отношениями, буду не вполне объективен к нему в повествовании и – что еще хуже – недостаточно критически отнесусь к себе, судя по всему, переоценивающему свои возможности.

В одном из недавних наших разговоров, снова размечтавшись, что всегда придает больше самонадеянности, пошутил (или сделал вид, что шучу, а на самом деле скорее и вправду верил в то, что говорю): «Попадись мне настоящий еврей-продюсер, мы бы обогатились оба».

Продюсер, еврей по национальности и паспорту, воспринял слова мои полуантисемитской шуткой полукровки – и ничего в отношениях наших не изменилось (в данном случае – к сожалению для меня).

Помню, с чего начиналось наше давнее знакомство.

На подступах к сорокалетию я уже начинал – инертно, впрочем, как и всегда, – подыскивать партнера помоложе себя – и, главное, намного меня энергичнее. Что существенно для дальнейшего рассказа о наших с Продюсером отношений – в сотрудничестве с партнером главную роль отводил я себе.

Первой пародией на мой замысел стало малопрестижное партнерство с молодым (на девять лет меня моложе) сотрудником популярной молодежной газеты уже и с некой известностью и вполне налаженными связями и в мире большого спорта, и в мире прессы – я и от того, и от другого к сорока годам отдалился.

Да и был ли, строго говоря, в этих мирах таким уж своим, если и прежде публиковался с достаточно большими для забвения перерывами?

Гигантских планов, сотрудничая с молодым журналистом, я и не строил, но малообъяснимую со стороны фанаберию сохранять мне удавалось.

Я и в бедственном материальном положении (это я уже состоял во втором браке, и ребенок уже родился) чувствовал себя барином.

Молодой журналист легко добывал заказ, а мне и тогда хотелось быть человеком-пером, как характеризовал себя Флобер, – и я не умер ни от голода, ни от скромности.

Официального соавторства