Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

«Корифея» – не мое слово – можно было и пропустить мимо ушей, оценив любезность писателя, которому назад во Францию возвращаться (наверняка не предполагал он тогда, что добровольно уйдет из жизни).

Но к спорту после того обеда я решил не возвращаться, разве что для кино сочинить сценарий о ком-нибудь из великих футболистов, с кем ранее приятельствовал.

То, что, с оговорками, удалось мне все же с книгами (вдруг и вновь удастся, если сочиню новые, а я ничего другого в жизни и не хочу уже), на кино не распространилось.

Кто о чем, а я не о бане (хотя и с баней у меня достаточно историй связано) – о кино, опять о кино.

Один из повидавших виды преподавателей на сценарных курсах изрек: сценарий – это жонглирование тремя предметами, а он (педагог про меня говорил) подбрасывает одновременно десяток предметов, включая пишущую машинку (про компьютеры тогда не все и слышали).

Когда передали мне доброхоты слова преподавателя, я сразу же вообразил продолжительный полет машинки с напечатанной фразой – и приземление ее с той же фразой, только кем-то продолженной-улучшенной, но автора первоначальной фразы все равно не устраивающей.

Хотелось ему другой, а другая не складывается.

Сам собою сочинялся фильм об авторе с непомерными требованиями и к себе, и к сочинению, им лишь воображаемому, – мои «8½», где я был бы Феллини, только, как в детстве моем острили, с другой стороны.

В финале я – Феллини наоборот – поднимал упавшую с неба пишущую машинку и проверял, не повреждена ли она после очередного приземления?

После моего возвращения из больницы в конце 2016 года, когда уже в начале 17-го приходил я в себя и память ко мне вернулась, начал навещать меня по вторникам Марьямов.

В разговорах с ним я, как в былые времена, больше говорил о себе, а он сочувственно слушал, догадываясь, наверное, что такого рода разговоры помогают мне и память вернуть, и на ноги снова встать – ходить я учился заново.

И однажды перед уходом он удивил надолго фразой, что, попади я смолоду в компанию учившихся в киноинституте, все бы и у меня получилось.

Вряд ли он отдавал той компании предпочтение перед нашей, которая ему-то войти в кино ничем не помешала, – он-то естественно сошелся с людьми из этой киношной компании в общем с ними деле.

Но мне, как правильно понял меня за столько лет дружбы Марьямов, с моим менее, чем у него, общительным характером, компания людей, готовивших себя к жизни в кино, дала бы намного больше той, куда сам же он меня и ввел, и помог своей дружбой в ней освоиться.

Марьямов не знал, что лет за пять до знакомства с ним я – не так энергично, как следовало бы мне с моими тогдашними возможностями, – стучался во ВГИК в мастерскую к Михаилу Ромму.

У меня, как я, кажется, уже говорил, было формальное право после второго курса школы-студии перевестись сразу на второй курс режиссерского факультета киноинститута.

Сказать, что не понимаю сейчас себя девятнадцатилетнего, упустившего шанс – такой вроде бы верный шанс, – было бы неправдой.

Сейчас-то я понимаю себя или, лучше сказать, все про себя в любом своем возрасте.

Понимаю и то, что шанс перейти на режиссерский факультет был невелик, если и вообще был.

За год без института, расслабившись после строгой дисциплины, я к тому же был растерян перед жизнью – и другой, кроме всегдашней своей мечтательности, анестезии для этой растерянности не находил.

Единственным козырем для поступления переводом я мог бы считать характеристику, выданную мне ректором школы-студии.

Но какой здравомысленный человек поверил бы в искренность великодушных похвал ректора студенту, которого он не удерживал, не отговаривал уходить из руководимого им института?

Ромм принял меня у себя дома на Полянке в той самой квартире, где жил потом Алексей Баталов (я изредка бывал там – и всякий раз с досадой вспоминал свой визит к знаменитому режиссеру и педагогу).

Михаил Ильич из вежливости, вероятно, сказал, что рекомендация от такого уважаемого им человека, как директор Радомысленский, для него много значит, – и я воображал себя уже студентом его мастерской.

Нынешним летом, ставшим уже, будем пунктуальны, прошлым, проходил московский, но не международный кинофестиваль.

Из газетной заметки про этот фестиваль я узнал, что в центре внимания были два классика нашего кино, два тезки – оба Андреи, оба Андреи Сергеевичи, но одного – того, кто постарше (постарше даже, чем я, на три года, другой – на год меня моложе), все с ним знакомые называют Андроном.

Андроном называю Андрея Сергеевича – старшего и я, хотя знакомы мы весьма условно.

Когда-то я написал для еженедельника «Неделя» похвальную рецензию на его картину, не всем так уж сильно понравившуюся.

И в редакции мне сообщили, что режиссер меня разыскивает – и я решил, что хочет он мне заказать сценарий.

Мне перевалило за тридцать – и режиссером стать уже и не мечтал, но сценаристом-то почему бы и нет?

Выяснилось, однако, что, приняв меня за своего почитателя, Андрей Сергеевич – старший предлагал мне сделать для газеты обзор писем, приходящих к нему от зрителей отрецензированного мною фильма, чего я при всем желании (а желания не было ни малейшего) сделать для него не мог.

Я уж не стал рассказывать Марьямову и о том, что, случись тогда (шестьдесят пять лет назад) чудо, Андрей и Андрон стали бы моими однокурсниками – оба они учились на втором курсе у Михаила Ильича Ромма.

С Андреем Сергеевичем – младшим знаком я был ближе, чем с Андреем Сергеевичем – старшим, – и даже сейчас, когда отношений между нами давным-давно нет, называю его по привычке – и мысленно – Андрюшей.

А когда было ему семнадцать, а мне восемнадцать, отношения у нас были дружескими: я окончил первый курс тем летом, когда экзаменовался он во ВГИК, – и какие-то советы давал, ему вряд ли нужные: Андрюша сразу понравился Ромму – и легко в институт поступил.

Он сочувственно относился к намерению моему перейти к ним на курс и в присутствии Михаила Ильича нарочно громко, чтобы мэтр услышал, сказал: скоро к нам придет такой-то, хороший парень.

Из писательских детей, на мой взгляд, писателей всерьез не получилось, но кинорежиссеров – заметных, знаменитых и даже, без преувеличения, великих – как бы с десяток не набралось.

В утешение