Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Министр Екатерина Алексеевна нашла, однако, нейтрализующую цензоров формулировку (прежде формулировки подобным финтам Ефремов находил сам) – «партийное собрание».

Вот на такое собрание и пришел опальный Хрущев, придав постановке своим присутствием в зрительном зале новое историческое измерение.

Я сам на этом спектакле не был и не собирался в свои двадцать семь его смотреть, считал снижающей сам смысл существования «Современника» конъюнктурой, необходимой, однако, для дальнейшей жизни театра (хотя прогрессивные критики вроде Владимира Лакшина из прогрессивного «Нового мира» Твардовского находили в постановке Ефремова и Волчек прогрессивные подтексты), но слышал столько рассказов от приятелей-артистов «Современника», что живо себе представил Хрущева в театре.

Ни от кого из артистов я не слышал того, о чем думаю сейчас: спектакль с Хрущевым в зрительном зале сделал этот театральный вечер уникальным, единственным и неповторимым – в нем сомкнулись исторические времена.

«Большевики» сняты телевидением на пленку, но без Хрущева в зале теряют для меня историческую цену.

Актеров развлекал комизм самой ситуации – у Галины Волчек, по ее же словам, случилась смеховая истерика, когда увидела она перед самым началом, как директор-распорядитель Леонид Эрман (по дружескому прозвищу Леня Шнобель) запросто беседует у себя в кабинете с Хрущевым.

Хрущеву и не нужно было знать тех документов, какие изучал драматург Шатров для сочинения пьесы, – молодой Хрущев застал персонажей пьесы живыми.

Это (раз уж заговорили мы о власти как о роли) было похоже на то, как если бы артисты третьего поколения Художественного театра смотрели спектакль, где действующими лицами стали основатели этого театра, которых застали они либо сходящими со сцены, либо только вчера похороненными.

Не знаю, что уж занесло Никиту Сергеевича – он, как и в «Современник», пришел в филиал МХАТа с женой Ниной Петровной, обаявшей некогда обликом своим домашним американцев, – на «Гамлета», исполненного английскими артистами в постановке Питера Брука. Гамлета сыграл Пол Скофилд.

Перед спектаклем публика МХАТа устроила, пока прогуливалась с демократически настроенным бывшим руководителем по фойе, чуть ли не обструкцию Хрущеву.

Телевидение в начале пятидесятых оставалось пока новинкой, но развивалось-внедрялось в жизнь все быстрее.

Политтехнологов, как я понимаю, тогда еще не было – некому было подсказать, что он, Хрущев, станет первым нашим лидером телевизионной эпохи, и роль лидера исполнять надо будет регулярно перед миллионами и миллионами массовой аудитории, обращаясь к ней через домашний экран, создавая для нее иллюзию близкого контакта с главой государства, которого в упор и подробно можно будет рассматривать все чаще и чаще.

Свергнув мертвого Сталина и через шесть лет после нашумевшей на весь мир своей речи выдворив его из мавзолея, Хрущев вряд ли понимал, что вступил в соперничество не с тем реальным Сталиным, кого видел вблизи и, как все, боялся, а с образом, десятилетиями создаваемым очень и очень талантливыми людьми – к тому же многими искренне.

Культ же Хрущева лепился по инерции, по старым лекалам, если и с энтузиазмом, то лишь холуйски-расчетливо, без искры, что высекалась прежде и страхом перед Сталиным.

Телевизионный Хрущев массам не пришелся по душе – не увлек.

Его простоватость после многих лет монументальной во всех смыслах пропаганды была преждевременной – массы не готовы были к обыкновенности облика нового правителя-вождя, а возрастное многословие проигрывало в сопоставлении с медленной, весомой в каждом слове речи Сталина, когда даже пауза между словами добавляла ту значимость, какой в этих словах при иной постановке и не было.

Массе населения, приученной и привыкшей (куда денешься) жить в долгой, как полярная ночь, строгости, послабления – из привитой постоянной осторожности – инстинктивно не казались долговечными, хотя (вот вам и парадокс) лично Хрущев, именуемый уже в просторечии Никитой, сталинского страха у этой массы и близко не вызывал.

В публике «Современника» Хрущев, прогуливаясь в театральном фойе, почувствовал сопереживание, сочувствие к выпавшей ему судьбе смещенного правителя – память кое о чем, все же сделанном им и для подданных, у кого, как не у этой публики, сохранялась?

Тем более кто же, кроме нее, столь достойно послаблениями распорядился?

Сомневаюсь, думал-вспоминал ли в «Современнике» Никита Сергеевич о том, что в публике, собравшейся одним с ним вечером в филиале Художественного театра, он во время своего царствования видел социально близкую ему опору, тогда как публика «Современника» представляла человеческий тип скорее ему чуждый, на который, ни из-за чего, в сущности, разгневавшись, по инерции стучал он по высокой трибуне (спасибо, что не башмаком, как в ООН, а только кулаком), – и догадывался ли, что опору был смысл искать в мыслящих людях, раздражающих всякую власть неготовностью-нежеланием к абсолютному повиновению.

Может ли обыкновенный подданный, даже в преклонном, как у меня, возрасте, заставший восемь правителей, вообразить себе ход мысли человека, возглавлявшего десятилетие шестую часть мира (а прежде чем возглавить, занимал не одно десятилетие командные в нем должности), но в данную минуту вынужденный смотреть из зрительного зала на сцену, где артисты представляют людей из власти – коллег этого редкого зрителя?

Но перед соблазном домыслов не смог я устоять.

Хрущев, как после спектакля стало очевидным, видел на сцене и тех, кого драматург не имел возможности сделать действующими лицами.

В пьесе Шатрова не было ни Троцкого, ни Каменева, ни Зиновьева, ни Бухарина, ни Рыкова, ни почему-то Дзержинского, ни Сталина – у этого драматурга Сталин, как остроумно заметил артист «Современника» Михаил Козаков, игравший Стеклова-Нахамкиса (о Стеклове я слышал только то, что редактировал он «Комсомольскую правду» и упомянут был у Маяковского), всегда был где-то в Царицыне, как Тургенев у Даниила Хармса в критический момент всегда уезжал в Баден-Баден.

Хрущев знал судьбы людей-начальников, изображаемых артистами, но вряд ли думал об этих судьбах, когда был первым лицом; не до них ему было и когда занимал он посты меньшей значимости, но все же весьма значимые.

Жизнь Хрущева в политике едва намечалась, когда близко стоявшего к Ленину Бухарина считали любимцем партии, товарищи по этой партии ласково звали его Бухарчиком; но дальше, дальше, дальше, когда Хрущев уже поднимался по лестнице, ведущей на верхние партийные этажи, «Бухарчик», переставший быть чьим-либо любимцем, спускался все ниже, и последняя должность – редактор «Известий» (но уже не «Правды») – стала последней ступенькой крутой лестницы – с нее он ступил прямо во враги народа, в шпионы. Шпионом и Хрущев объявит своего соперника в борьбе за власть Берию – и никого не удивит, что шпионом окажется шеф всей разведки, добывшей секрет атомной