Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Как это бывает и с пенсионерами местного, а не только всесоюзного значения, Хрущеву захотелось поговорить с артистами после спектакля, раз уж настроение у него после оказанного в «Современнике» приема заметно улучшилось.

Уходить из театра Никита Сергеевич не спешил, как ни уговаривал приставленный к нему чин в штатском, опасавшийся, не брякнет ли старик лишнего.

Старик и брякнул.

Попросил артистов в последующих спектаклях «не очернять» Бухарина и Рыкова (он уже, видимо, не представлял, вернувшись к ним воспоминаниями, постановку без них) – назвал их «хорошими людьми».

Кто-то из артистов бестактно спросил, почему же он, когда правил всем, не реабилитировал, например, Бухарина?

Хрущев улыбнулся: «Не успел…»

Не объяснишь же артистам, что и продлись его власть, решился бы он из государственных соображений на реабилитацию тех, кого Шатров и при следующем правителе на сцену не вывел?

Как объяснишь им, что мог он вернуть на волю тысячи людей и реабилитировать тех, кто до освобождения не дожил, а вот вернуть в советскую историю соратников Ленина, которых Сталин из нее вычеркнул, – значило бы посягнуть на пересмотр всей этой истории – и далеко в пересмотре этой истории зайти; ему и то, что на Сталина замахнулся, даром не прошло: как ни храбрился, ряд шагов назад сделать пришлось.

И не знал он другой школы власти, коме сталинской, его же самого во власть и приведшей.

Он, допускаю, уже раскаивался в том, что, казнив одного Берию, пощадил остальных соратников-соперников, – не пощади он их тогда, подняли бы хвост на него те, кем заменил он отставленных Молотова и других?

За излишнюю строгость правителя не осудят – другое дело за либерализм, если наверху не удержался.

Правда, товарищ Сталин и у Ивана Грозного главным недостатком видел либерализм, о чем так и сказал игравшему в кино Ивана артисту Черкасову и постановщику фильма Эйзенштейну, мотивируя свой запрет на показ зрителю второй серии.

Бухарина реабилитировали только при Горбачеве.

А в самом начале семидесятых гроссмейстер Ботвинник предложил журналу «Юность» свои воспоминания – и там рассказывал, в частности, как после первой его большой победы на международном уровне Николай Иванович Бухарин подарил ему автомобиль.

Юрий Зерчанинов, заведовавший отделом, по которому проходили мемуары чемпиона мира, осторожно сказал ему: «Михаил Моисеевич, я все понимаю, сам революционер, но что случится, если машину вам подарит, например, Молотов или, лучше, Каганович? Ну не пропустит редактор Бухарина!»

«Я сам с ним поговорю», – вызвался чемпион – и в кабинете у редактора Полевого, после обмена приветствиями, начал с вопроса: «Борис Николаевич, как вы думаете, почему я пять раз становился чемпионом мира?»

«Ну, Михаил Моисеевич, – только и развел руками Полевой, – талант, кто же не знает, вы – шахматный гений».

«Не в этом дело, – вроде бы поскромничал Ботвинник и тут же пустился в объяснение-аргумент: – Большинство шахматистов рассматривает-рассчитывает от силы сто вариантов, а я – всегда тысячу. Вы представьте, Борис Николаевич, что, пока мы с вами беседуем, Леонид Ильич Брежнев летит – и размышляет: „Как бы нам – в каком издании – реабилитировать Бухарина?“»

И Михаил Моисеевич добросовестно перечислил все известные ему отечественные издания, отметая, по очереди, все варианты, кроме «Юности», которую, рассуждая за Брежнева, счел наилучшим.

До Брежнева рассуждения Ботвинника не дошли: руководить страной – не в шахматы играть, хотя в переносном смысле – и в шахматы тоже.

Не в шашки же?

Исполнитель роли гостя знаменитой семьи задал тон – въехал в кадр за рулем иномарки, и хозяин-младший актерски и режиссерски был на высоте, не слабее показался мне, чем в лучших своих фильмах.

В давние времена – не знаю, как сейчас, подобную встречу (впрочем, навскидку и не припомню подобных встреч, тем более прилюдных) сочиняли бы, согласно протоколу, заранее – и на импровизацию не полагались.

А в фильме младшего брата неожиданное начало действия вызвало и неожиданную реплику, мгновенно подкупившую телезрителей.

Всегда же простота-демократизм первых лиц подкупает подданных.

Хозяин, при виде выходящего из передней дверцы машины президента, признался, что сначала мучился в догадках, кого же возит… – он назвал президента по фамилии, тогда еще непривычной, словно отделяя гостя от его должности.

Пьеса – такой сценарий и в кино можно бы сыграть, и на сцене, нашлись бы достойные исполнители для главных ролей – рассчитана была на двоих: они – оба и сразу – были на крупном плане, а немногочисленная (не всех же в такой значимости фильме займешь) родня являла на втором плане массовку.

Свой «Оскар» за выдающееся исполнение – непривычной, возможно, для себя, но не в присутствии тех, кто старше по званию-должности, роли второго плана отдаю папе постановщика фильма.

Лишний раз я убедился, что главное в таланте артиста – непосредственность. Один из основателей Художественного театра, чье имя носит школа-студия при этом театре, говорил, что театр существует ради мгновений живой жизни – живых реакций актера на происходящее. Папа кинорежиссера и актера подтвердил, что и кино существует для того же – и в еще большей степени, поскольку живое мгновение удается запечатлеть на пленке.

Он и не думал в этой ситуации про первый план, но как самый благодарный (то есть опять же детски-непосредственный) зритель запомнился мне на равных с исполнителями главных ролей, придав своим присутствием в кадре дополнительное величие замыслу.

Как автору государственного гимна (к тому моменту двух его редакций) ему случалось, когда редактировал текст гимна товарищ Сталин, стоять от вождя в невообразимой даже для придворных близости.

И демократизм происходящего у него же в доме папу искренне потряс – и вряд ли думал-надеялся он, что станет автором третьей редакции гимна.

Папе было лет, сосчитал я, тогда даже больше, чем мне сейчас, но заявлял же он, что «богатые мужчины не стареют», – и охотно верю, что именно тогда в сознании его поэтическом рождался слоган, ключевой для третьей редакции гимна: «Так было, так есть и так будет всегда».

Из той же газетной заметки о московском кинофестивале я узнал, что свидетели закрытия кинофестиваля стали и свидетелями дружеской пикировки между былыми однокурсниками.

Более импульсивный младший заявил, что перед фестивальной публикой он предстает последний раз – не будет больше поводов. Но старший с напускной строгостью отчитал его, убеждая, что оба они еще многое успеют сделать – и выйдут на сцену для поощрений-чествований неоднократно.

До конца этого дня, когда попала ко мне газета с заметкой о кинофестивале, я воображал себя студентом киноинститута конца пятидесятых – начала шестидесятых