Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Но я всегда помнил, как в АПН шестидесятых Познер, заказав художникам из Палеха обложку журнала «Soviet Life», выбивал из бухгалтерии для них тройную оплату, мотивируя, что такая обложка – голубая (теперь этот эпитет подозрительно бы истолковали) – мечта любого американца.

Ручная сборка и автомобиля стоит дороже.

Конечно, после малой удачи своих книг о футболе и футболистах, на читателей не сориентированных (любители спорта да и сами спортсмены предпочитают читать о нем в газете или слушать телерепортажи с матчей, а читателю более искушенному сама тема футбола кажется недостойной серьезного внимания), я понимал, о чем говорит бухгалтерша.

Мне и задолго до заданного бухгалтершей вопроса отец часто говорил: «Саша, учитывай аудиторию».

Я к советам родителей редко прислушивался, но вспомнил отцовский совет, когда его давно на свете не было, а я провалился на выпуске устного журнала в Доме литераторов.

Мне дали слово на спортивной странице, но я держал в сознании, что выступаю в Доме литераторов и в зале должны быть литераторы, а пришла разношерстная публика, интересовавшаяся спортом, и речь моя утонула в гробовом молчании – ни малейшей реакции на мои умствования.

В литературной среде, где моя третья (Патетическая) жена занимала заметное положение, едва ли кто-нибудь читал мои книжки про футбол, но многие откуда-то знали, о чем я пишу.

Как-то на платформе нашей станции Мичуринец я встретил своих дачных соседей – один был поэтом и сотрудником религиозного журнала, а второй (наверное, следовало все же упомянуть его первым) – заместителем редактора аж «Нового мира».

Мы вошли в один вагон и в одном отсеке ехали.

Соседи заговорили о религиозной поэзии, меня в свой разговор не вовлекая и вообще забыв о моем присутствии, а мне казалось невоспитанным уткнуться во взятую в дорогу книгу – так и сидел, как дурак среди умных.

На середине пути господин из «Нового мира» спохватился, что не прочел редакционную рукопись, – и тогда религиозный поэт обратил на меня внимание и задал, как полагал, видимо, вопрос на доступную мне тему: «Ну как, „Зенит“ пройдет?»

Я в то лето настолько оторвался от футбола, что и не знал, куда должен был «пройти „Зенит“», но, чтобы поддержать разговор, сказал: «А почему бы и нет?»

Но уже в Москве мне захотелось узнать все же, куда должен был пройти «Зенит», – и я позвонил приятелю, знаменитому футбольному обозревателю Сергею Микулику.

Серега объяснил, что в международном кубке (тогда наши клубы в международных кубках еще участвовали) наш питерский «Зенит» на поле иностранного соперника проигрывал ему 0:3, но перед самым концом матча Аршавин забил гол – и теперь, если на ответном матче в Питере «Зенит» выиграет 2:0, он сможет продолжить свое участие в розыгрыше.

«Зенит» и выиграл в Питере 2:0 – и сосед при встрече посмотрел на меня с некоторым уважением: при всей интеллектуальной недостаточности я, как понял он, свой узкий вопрос знаю досконально.

Как ни обесценена сегодня известность, все чаще выпадающая людям, вовсе ничего – ни по какому счету – не значащим, жить совсем уж без нее человеку с амбициями вряд ли комфортно; меня же футбол от полной безвестности, кажется, спас.

Тем не менее, оказавшись в пятьдесят пять лет мужем литературно очень хорошо известной женщины, я испытывал внутреннее неудобство, подобное тому, какое молодым испытывал на Ордынке, когда Анна Андреевна щедро хвалила меня за удачные, по ее мнению, шутки, а вокруг Ахматовой были такие поэты, как Бродский, Рейн и Найман, – и я со своими шутками казался себе лилипутом рядом с великанами.

Но тогда-то оставались иллюзии, что все у меня еще впереди. А какое уж тут будущее в шаге от шестидесятилетия?

И я решил держаться спорта, но узнать его глубже-подробнее (к чему никогда прежде не стремился) и выступить в новых сочинениях о спорте в новом – улучшенном – качестве, поработать на расширение своей известности и стать в цехе пишущих о спорте, как говорят спортсмены, номером один.

Я, по обыкновению, забежал вперед – и, уже принимая воображаемое за действительное, сказал однажды жене в домашнем споре, что ее знают семь ученых евреев (я, конечно, не этнических евреев подразумевал, а искал выразительный образ интеллектуала, а то моя стопроцентно русская жена не поддержала бы этого разговора), а меня – полстраны.

«Но ты, – заметила жена, – хотел бы видеть среди своих читателей именно этих семерых, а они никогда читать тебя не будут, они футболом не интересуются».

Жену я пробовал приобщить к футболу, но она даже голос комментаторов из телевизора не может слышать – и это обесценивало бы для меня любую известность среди футбольной публики.

Как муж своей жены я пришел на званый литературный обед по случаю присуждения Букеровской премии Василию Аксенову.

С Аксеновым мы до его эмиграции жили на Аэропорте в соседних домах – и поскольку он приятельствовал с моими друзьями Авдеенко и особенно с Марьямовым («Вася Аксенов» всего чаще возникает в устных его мемуарах), – формально и я имел право считать себя знакомым букеровского лауреата (одним из многих тысяч знакомых общительного автора известных всем произведений), но не был уверен, что при встрече после такого перерыва узнает он меня.

Я пришел с женой, которая всех собравшихся здесь прекрасно знала, однако предпочел держаться молча, не желая быть кому-либо представленным, – со стороны мне удобнее было наблюдать интересующую меня среду.

За столом мы с женой оказались рядом с Анатолием Гладилиным – он еще молодым, лет двадцати двух, если не меньше, стал знаменитым после первой же публикации в «Юности», когда я был школьником старших классов.

Слава пришла к нему раньше, чем к Аксенову, но в дальнейшем Аксенов получил большее признание.

Живущий во Франции и давно в России не бывавший, Гладилин показался мне единственным из обедающих, кроме меня, кто радовался премии, присужденной Аксенову.

Премированный роман большинству казался послабее прежних его вещей, особенно ранних – мне тоже больше всего нравились пять, кажется, рассказов, сочиненных им после «Звездного билета», но успех долго отсутствующего дома писателя меня радовал (он и сам потом говорил, что «Русский Букер» – его первая литературная премия, а ему пошел уже седьмой десяток).

С Гладилиным я знаком не был – не помнил, чтобы знакомили нас, не жил я в среде его коллег и знакомых, видел его вроде бы лишь на фотографиях.

И вдруг, когда оказались мы рядом за столом, он обратился ко мне – сказал: «Саша,