Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

дочери очень известного тогда певца Канделаки («Где в горах орлы да ветер, на-ни-на, на-ни-на… / Жил Вано, старик столетний, на-ни-на, на-ни-на. / Смерть пришла порой ночною, на-ни-на, на-ни-на, / Говорит: „Пойдем со мною…“» и так далее. Старик с нею не пошел – обнадеживающей для стариков была песня очередного тестя Фадеева-младшего).

Нателла после хореографического училища работала в мимансе Большого театра: великолепные формы помешали балетной карьере.

Оставив Гурченко двухкомнатную квартиру, своими собственными руками оборудованную, на площади Маяковского, Шуня получил оплаченную пополам с Люсей и мамой Ангелиной Осиповной однокомнатную на мало кому известной Верхней улице за Белорусским вокзалом – из окна квартиры видны были и Центральный ипподром (по-нашему Бега), и Ваганьковское кладбище.

Нателла влюблена была в Шуню с четырнадцати лет – и через некоторое время перешла с его помощью в женский разряд, что огорчило ее маму Галину Кузьминичну, педагога по танцу школы-студии МХАТ, – она жила в доме на Котельнической (Канделаки, женившись на приме оперетты Татьяне Шмыге, позаботился об оставленной семье) с одним молодым артистом, ее учеником (я и с ним познакомился), но дочери желала потери невинности не раньше первой брачной ночи.

Первом мужем Нателлы стал известный, почти как папа, Эмиль Горовец, эстрадный еврейский певец, но мечта ее все же сбылась – и Галина Кузьминична стала тещей сына писателя Александра Фадеева.

Мы с Марьямовым на свадьбе Шуни с Нателлой в «Арагви» не были – куда-то нас АПН командировало – и оттуда послали молодым сочиненное Марьямовым от имени нас двоих стихотворное поздравление с массой шуток о предшествующей жизни жениха, огорчивших Ангелину Осиповну, когда при ней это послание вслух прочли в свадебном ресторане.

Иногда приглашаем я бывал на семейные праздники во всей Москве известный высотный дом, куда и певец Канделаки иногда приходил, как-то даже со Шмыгой, – так ни разу и не побывавший в Театре оперетты, я, считай, познакомился с главными людьми этого театра (отец Нателлы одно время и руководил им).

У меня с Нателлой сложились дружеские отношения – и хотя едва ли не во всех развлечениях ее нового мужа, нарушавших правильный ход семейной жизни, я участвовал, но всегда ей, ежедневно трудившейся в театре, сочувствовал.

Но не мог я не сочувствовать и безнадежной, как всем тогда казалось, любви Надежды.

Как-то позвонила она мне накануне своего дня рождения – сообщить, что со своей подругой, дочерью знаменитой конькобежки, чье имя знал я с детства, та второй была в мире после и сегодня не напрочь забытой Марии Исаковой (имя спортсменки – Зоя Холщевникова помню, а как звали подругу Нади, забыл), собирается отметить этот день в ресторане Дома актера – и хорошо бы мне прийти туда с кем-нибудь из приятелей.

Я пришел с Леней Лейбзоном, давним, еще с Ордынки, приятелем, тоже жившим у нас на Аэропорте, – выбор у меня на тот момент невелик был, не Киреева же для молодой подруги звать?

А смешно получилось бы, если бы знать все, что ждет впереди Шуню.

Теперь очень редко, но все же случается мне ехать вечером мимо бывшего ресторана на углу Пушкинской и бывшей Горького, смотреть на освещенные окна другого совсем заведения – и все равно видеть в глубине окон первого этажа сцены из жизни тех, кто давно из той и этой жизни ушел навсегда, но не из моей памяти.

Шуня, как нарочно, был в этот вечер в ресторане.

И я захотел сделать Надежде лучший подарок – привести его за наш с дамами столик.

Он, разумеется, покочевряжился, но меня он с полмесяца не видел – и не смог отказать.

За нашим столиком он держался с Надеждой отчужденно – и демонстративно разговаривал со мной одним.

Огорчение Надежды нам с Леней было понятно – и, хотя от ресторана до наших домов на Аэропорте добираться было ближе, мы согласились догуливать на Люсиновской, а дочка конькобежки поехать с нами не захотела.

Леня в гостях сразу заснул и монолога разгневанной Нади не слышал – она тем не менее обращалась ко мне, единственному слушателю, во множественном числе, воображая, конечно, этим слушателем не меня, а Шуню.

Смысл монолога сводился к тому, что мы (Шуня то есть) не видим в ней женщину.

Герой Зощенко резонно утверждал, что водка дюже крепкий напиток. Но это вряд ли оправдание – говорил же Надин дедушка, что нет крепости, которую не могут взять большевики. Касалось это, однако, и беспартийных вроде меня: подразумевалось, что в идеале большевиками должны считать себя тогда и беспартийные.

Несогласие – из вежливости – с тезисом Надежды не обязательно требовало физического подтверждения, но что случилось, то случилось.

Одна моя приятельница не любила Дюма – не могла простить д'Артаньяну, что вступил он в интимную половую близость с миледи, выдав себя за другого человека (графа де Варда), – приятельница была чемпионкой мира по фехтованию и терпеть не могла, когда журналисты уподобляли ее мушкетерам вообще (а ведь баловался, напоминаю, один д'Артаньян – не Атос, не Портос и даже не Арамис).

Я с ней не соглашался и винил миледи (и Дюма за недодуманную сцену): опыт с графом у нее уже был – и не бывает, по-моему, такой темноты, чтобы не отличить одного мужчину от другого – и вообще, при чем в такой ситуации темнота, если ты действительно дама…

Но я-то не выдавал себя ни за кого – вольно было даме воображать на моем месте другого.

И утром я считал, что все, как говорили мы в дворовом футболе, «заиграно».

И я бы никогда вслух – возможно, и про себя – об этом случае не вспомнил, если бы не сама Надежда, когда время спустя сидели мы втроем (она, Шуня и я) в ресторане «Арагви», где игралась свадьба Шуни с Нателлой и где почитали его официанты не меньше, чем в ресторане Дома актера, и Надя – в пику любимому Шуне – стала рассказывать, как сильно, но без взаимности, влюблен в нее один знакомый нам артист из театра имени Пушкина, и – как бы между прочим – обмолвилась про наш с ней случай на Люсиновской.

И Шуня, и я сделали вид, что не услышали.

Но в глубине души-памяти я не простил Надежде ни тона, ни смысла (мол, подвиг жертвенный совершила) сказанного ею над блюдом с шашлыком по-карски.

Дружить мы все равно дружили и после неожиданно ранней – в девяносто четвертом году – смерти Шуни, пока не опубликовал я заметку о нем в популярной тогда газете