Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

А памятливый Киреев тут же вспомнил – и рассказал мне, как в году пятьдесят шестом (а мы стояли у «Комсомольца», допустим, в семьдесят девятом) они с будущим народным артистом после развлечения при участии вызывавших у обоих сомнения дам той же ночью проверились в специальном профилактории.

И сколько еще такого рода историй, случавшихся с нашими соседями, хранила память Киреева…

Как-то всегда корректный Михаил Глузский не поленился опустить закрытое было стекло у водительского сиденья своего автомобиля, чтобы послать Юру, как он его назвал, по самому неприлично короткому адресу.

Словом, артисты-мужчины из кооперативных домов относились к Юре сдержанно, но многие из их жен, тоже артисток – Майя Булгакова или Нина Гребешкова, супруга режиссера Гайдая, или Лилия Гриценко, чей муж не артист, а строитель Женя, наш приятель, – красивому Кирееву симпатизировали, считали хорошим парнем.

На кухне у Киреевых я – в определенном состоянии – рисовал перед супругами картины своего возможного будущего.

И Мила, и Юра намного были старше меня – и воспринимали мои мечтания естественными чудачествами неудачника, но слушали сочувственно, ни в чем не разубеждая.

Но Мила, конечно, намекала, что сбыться подобные мечтания смогут при условии, если заживу я по-другому, чем живу сейчас.

В самом конце восьмидесятых я встретил Милу возле следующей после нашего «Аэропорта» станции метро «Сокол»; мы несколько лет не виделись, но мне как по-прежнему вроде бы другу дома Мила сказала: «Дурак все-таки Юрка, что умер – и до такого интересного времени не дожил».

Я не был на его похоронах, про похороны мне рассказывала наша с Киреевым приятельница Люся Марченко – кинозвезда конца пятидесятых, любовь знаменитого режиссера Ивана Пырьева.

«И тут Галка (экс-звезда и по фамилии эту Галку назвала), – вспоминала подробности панихиды в морге Люся, – со своими кривыми ногами, стала говорить, какой хороший Юрка был артист…»

Я не сразу и связал «кривые ноги» неизвестной мне Галки с высокой оценкой актерских способностей Киреева, но позднее понял, что так вот и надо писать, как рассказывает Люся: обязательно изображение внутри информации.

Когда сегодня и возникает у меня обида – от жалости, возможно, к себе – на друзей (одного из них больше десяти лет, как нет на свете) за паузу в отношениях в те времена, что сам я и сделал для себя трудными, тут же с раскаянием вспоминаю, как сразу же забыл про Киреева, едва только появились у меня дела: заказанные мне книги, телевидение, журнал.

Мила ни полу-, ни четвертью слова не упрекнула тогда – у станции «Сокол» – за то, что отдалился я от них навсегда.

А ведь как-то же спросила меня, буду ли я вспоминать их в том будущем, до которого не дожить им?

Вспоминаю – и через полвека.

В последние годы жизни Киреева, когда и по телефону я ему больше не звонил, встретил его на улице Усиевича сильно сдавшего физически, на слабых ногах, трезвого, мирно гулявшего с внуком, которого называл Сергеем Сергеевичем.

Дочь Маша родила ребенка от господина, занимавшего положение в общественной жизни, – позднее он стал заслуженным юристом.

Тезку-сына он своим признал, но на маме ребенка не женился.

Этот господин и сегодня на виду – вижу в газетах его коротенькие эссе с подверстанной к ним фотографией автора и думаю о связующей роли Киреева – главной все-таки из сыгранных им ролей.

Но был у Юрия Ильича Киреева и законный зять – и к первому появлению будущего-негаданного зятя у него в доме я имел прямое отношение – привел его к ним.

Пытаясь мыслить в рассказе о жизни моей на Аэропорте сценарными категориями, невольно представляю на своем месте Мережко – или, что и правильнее, его на моем – прикидываю, поселил бы он в этом сюжете моего друга Шуню (как звали его в детстве родители), Александра Фадеева, который в поселке нашем и бывал-то считаные разы – обычно у меня. Заинтересовать Виктора он мог разве как третий муж знаменитой актрисы Людмилы Гурченко, по мотивам чьих талантливых мемуаров Мережко талантливо сочинил сценарий, где, правда, этот муж никак не фигурировал.

Третий муж возник уже в сделанном без участия Мережко многосерийном фильме.

Роль третьего мужа у авторов фильма никак не получилась, а режиссер еще и со взятым на роль Шуни артистом не угадал, лишив персонажа малейшего внешнего сходства с моим другом.

Красота его в секунды полторы длящемся эпизоде из самого начала «Войны и мира» Бондарчука запоминалась всем зрительницам – и внешность снявшегося в главной роли Вячеслава Тихонова померкла бы в сравнении с красотой Александра Фадеева, появись они рядом. Но знаменитому киногерою повезло: камера оператора Анатолия Петрицкого задержалась на исполнителе роли Андрея Болконского моментом позже.

Всех ближайших моих друзей – и братьев Ардовых, и Марьямова с Авдеенко – обожали женщины.

Но Шуню из такого даже ряда я выделяю особо.

Он был для женского обожания рожден-создан – оно, без преувеличения, стало содержанием его жизни, средой непрерывного обитания долгое время.

В защиту других моих друзей-красавцев скажу, что у них и не было – не могло быть никогда – столько свободного времени для женщин.

А Шуня за всю жизнь года два после театрального института проработал в Театре Советской армии и два раза снялся в кино (правда, когда ему было за сорок, Ефремов неожиданно позвал его к себе в Художественный театр, но ничего хорошего из этой странной затеи не вышло; если сподоблюсь на театральный роман, рассмотрю этот случай с моим другом подробнее).

Другое дело, что не будь он со второго года рождения усыновлен знаменитым нашим писателем Александром Фадеевым, не будь он сыном знаменитой актрисы Ангелины Степановой, он много кем мог стать: и профессиональным водителем первого класса, и слесарем седьмого разряда, и егерем (я и уговаривал его, пока мать жива, стать лучше егерем, чем идти невесть кем к Ефремову).

Тем не менее и у автора-фантаста не хватило бы воображения представить его в какой-нибудь из названных мною профессий.

Он и артистом-то никогда всерьез не хотел быть, хотя жена его Гурченко, пытавшаяся сделать Шуню партнером на своих концертных выступлениях, говорила мне, что при его внешности ничего больше и не надо, будь у него хоть чуточку желания выходить на сцену.

Однажды мы рассуждали с ним о талантах наших знакомых – и Шуня вроде бы в шутку спросил: «А если у кого талант только пить