Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В этом таланте, впрочем, таланте выдающемся, ему никто бы не отказал – ни с кем другим мне не было так комфортно-весело развлекаться.

Жаль, талант такой не оплачивается, а возможность оплачивать развлечения с желаемым размахом у Шуни была только в ранней молодости, пока не прогулял он свою часть наследства от отчима-отца.

В начале романа своего с Людмилой – времен ее «Карнавальной ночи» – он провожал ее в полночь на «Красную стрелу» с Ленинградского вокзала – и мчался на своей машине к аэродрому, чтобы рано утром встретить Люсю на питерском Московском вокзале.

«Молодую гвардию» переиздавали реже, чем требовала желаемая им жизнь, но дни, когда получал Шуня причитавшуюся ему как сыну автора сумму, для друзей его или просто случайно встреченных в ресторане людей превращались в праздник, для некоторых на всю дальнейшую жизнь памятный. Так и сказал мне – «на всю жизнь» – подполковник, оказавшийся с нами за одним столиком (сказать бенефициару Шуне, видно, не решился), когда вернулись мы в ресторан Дома актера, съездив по предложению Фадеева-младшего – он, само собой, за рулем (пьяным машину водил ничуть не хуже трезвого) – на Ленинские горы посмотреть на вечернюю Москву с «гордой», как пелось тогда в песне, высоты, а стол за время нашего недолгого отсутствия официанту Боре велено было накрыть наново – Шуня по-театральному (Дом же актера) называл заказанный маневр «чистой переменой».

Думаю, однако, что Мережко могла бы заинтересовать как драматурга неожиданно возникшая коллизия: дочка Киреева перешла ведущую к Фадееву дорогу дочери Василия Сталина – внучке покойного вождя.

Дочь Киреева Маша еще в начальной школе училась, когда Надежда Сталина (она на три года моложе меня и на семь – Шуни) начала свою борьбу за него.

Конечно, сценарист из меня никакой – перегружаю я свой рассказ количеством лиц и событий – не запутаю ли будущего читателя (про будущих зрителей и не заикаюсь).

С другой стороны, как же не вспомнить о том, с каким прошлым (знающий английский сказал бы «бэкграундом») переступил порог квартиры Киреева Фадеев-сын, – и в том, что именно я его к ним привел, тоже, на мой взгляд, драматургия.

После расставания с Гурченко Шуня жил какое-то время у мамы в доме над кафе «Молодежное» вместе с положительным единоутробным братом Мишей – с Мишей у нас и в новом веке сохраняются дружеские отношения (впрочем, сохранятся ли, скажи я что-нибудь лишнее о его любимом старшем брате).

Их мама Ангелина Осиповна пришла однажды из театра, порадовав сыновей, что подписала их на журналы – Мишу на «Иностранную литературу», а Шуню – на «Крокодил».

В нашей семье этот случай обернулся ставшей давно привычной шуткой жены, когда приносит она купленные в магазине книги – серьезные для нее и доступные мне, – она называет такие книжки «Крокодилом».

Миша рос начитанным ребенком, много знает – и в изменившихся перед концом века (еще не света) временах стал галеристом, но гусарский запал брата иногда и в нем вспыхивает; к тому же и любимый им ресторан находится в Центральном доме литераторов, носящем имя отца, – как там не выпить?

Не назову теперь точно года, когда Шуня развлек нас историей, как, зачем-то поехав в Питер (не без приключений: в Бологом их веселую компанию из поезда высадили), сошелся там с внучкой товарища Сталина, – юмор и в том был, что, по легенде, к Фадееву-старшему дедушка его новой приятельницы благоволил.

Тем не менее, оставшись один против массы домогавшихся его дам, с новой женитьбой Шуня не спешил – и Надежда Сталина в эротической его жизни присутствовала эпизодически и не более: огорчительное сходство с папой Василием и отчасти с дедушкой не обещало вроде бы долговременной связи с нашим красавцем.

Для поддержания интереса к будущей интриге заранее замечу, что дочь Киреева имела перед Надеждой преимущество – она тоже похожа была на отца, но Киреев намного красивее был сына Сталина.

Шуня познакомил нас с Надей, и мы – Марьямов реже, я чаще – бывали у нее в однокомнатной квартире на Люсиновской улице и тогда, когда Фадеев из ее жизни надолго пропадал.

Надежда непонятно на что жила, непонятно кем работала (где-то же она вроде бы служила или числилась), профессии у нее не было, не было и высшего образования. Шуня-то высшее театральное получил, а она, как я понял, и студию при «Современнике» не окончила, притом что образованнее выглядела, чем он, и круг интересов ее показался мне шире.

Конечно, главный интерес-любопытство к ней объяснялся фамилией; родной брат Александр, ставший известным режиссером, поставившим много спектаклей в Театре Советской армии, взял материнскую – Бурдонский, а Надежде важна была фамилия Сталина – от нее в отношениях со всеми она и исходила.

Меня, как и моих ближайших друзей, – по тем не самым строгим в истории страны нашей временам – можно сейчас и вольнодумцами представить, но знакомство с внучкой Сталина, тем более носившей его фамилию, казалось, расширяло наши представления о власти.

Сомневаюсь, кое-что о жизни ее дедушки прочитав, что видела она его когда-нибудь, – и рассказу Надежды, как дергала она его за ус, конечно, не верил.

Фантазия роднила ее с любимым мужчиной – рассказам Шуни про отца-отчима, меня интересовавшего, поверить я тоже не мог.

Я верил Надежде, когда рассказывала она про жестокость мачехи, дочери маршала Тимошенко, к ней и брату, но про отца правдивее рассказывал Бурдонский.

Не знаю, стоило ли верить рассказу Надежды, как после доклада Хрущева на XX съезде их с братом не хотели брать ни в какую школу, – у нас все может быть.

Я любил разговаривать с мамой Нади и Бурдонского – Галюся, как в семье ее называли, теоретически могла бы видеть отца мужа, она как-никак была первой женой Василия, но в долгих беседах с нею я ничего нового для себя не услышал; возможно, полная откровенность в семье этой навсегда была под запретом.

Почему-то зрительно не помню Шуню на Люсиновской, хотя кто бы, кроме него, мог привести меня туда? Ни с кем из тех, кто бывал по вечерам у Надежды, я прежде знаком не был.

Но случалось мне бывать свидетелем редких встреч Нади с моим другом у него на Верхней улице – Шуня вызывал ее туда, когда вторая жена его Нателла после ссор с ним уезжала к маме.

Этим, наверное, можно объяснить мое особое положение на вечерних посиделках у Нади – я, как догадываюсь, казался ей представителем Шуни, чем-то вроде полномочного посла.

Женился Шуня на красивой