Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

к полуночи возвращался от сморенного выпивкой Киреева, спать мне совершенно не хотелось, а хотелось и дальше бредить новыми идеями (выпивка дарила меня озарениями, гаснувшими раньше, чем успевал я их осмыслить) – и я задерживался возле консьержки – она отрывалась от рукописи и слушала меня с долей участия, никогда не раздражаясь на то, что помешал.

В подъезде другого кооперативного дома я тогда же случайно разговорился с Гасаном Гусейновым (он, кажется, и тогда уже был профессором) – знаком я был не с ним, а с отцом его, хорошим писателем, к тому же выпивши я чувствовал себя на уровне собеседника любой значимости.

Вспомнив по какой-то ассоциации эту пишущую консьержку, я спросил у Гасана, знает ли он ее?

Оказалось, что не только знал, но и был о ней высокого мнения как о настоящем ученом.

Для репутации консьержки в научном мире не имело значения, что вынуждена она служить консьержкой, а не занимать положенную ей по таланту-знаниям кафедру в исследовательском институте.

Когда время изменилось, она заняла свое место и официально – имя ее стало известно, я его узнал, слушая интервью с ней по радио, где и упоминанию про службу в подъезде у Киреева секунда нашлась.

Книги, которые я, по лестному для меня мнению Толи Наймана, не смог бы сочинить, не меняя образа своей жизни, так и остались в уме – не записанными, – хотя какой же тогда это ум?

До сорока лет я вообще ни за какие книги не принимался – да и принялся бы, имей в те годы регулярный заработок?

Возможно, ограничился бы очерками в «Юности».

Но вот написанные между сорока и пятьюдесятью годами книги, скорее всего, я нигде, кроме Аэропорта, и не сочинил бы.

В известной степени эти книги – своего рода дневники жизни моей на Аэропорте восьмидесятых.

Я с детства знал Катаева, но эту рекомендацию его пишущим узнал, когда лет мне было столько же, сколько ему, когда сочинил он «Святой колодец».

Валентин Петрович советовал: если задано писать про Тютчева, а ты в этот день думаешь про Фета, то и пиши про Фета.

Задано – заказано? Сочинил бы я хоть что-нибудь тогда без заказа? Заказ магически выводил – вырывал даже – меня из состояния буриданова осла, всегда застревавшего на распутье своих одновременно томивших замыслов.

Уже написав сотни страниц сочиняемого повествования, не уверен, завершу ли, опасаясь нового замысла, который покажется мне быстрее приближающим к давно желаемому результату (хотя один бог знает, что считать при моем занятии результатом).

Но совершенно точно знаю: будь у меня и сейчас заказ на сочинение чего-либо, я не сомневался бы в его исполнении к назначенному сроку.

Внутри заказа я чувствую себя всего свободнее, сразу же перестав думать и о заказе, и о заказчике.

Вспомнив совет Катаева, в случае со мной заменим лишь Фета и Тютчева на громкие фамилии футболистов.

Только и «Фета», и «Тютчева» я – за недостатком знания как о том, так и о другом – обыкновенно подменял самим собою.

О себе и своей судьбе, так непредсказуемо складывающейся, я и думал чаще, чем о футболистах с их судьбой, – и моего присутствия в тексте всегда было больше, чем это положено в книгах такого рода.

В лесу, куда выходит забор нашего дачного участка, проложены аллеи, на которые не можем нарадоваться, – какой уж год мы совершаем свои ежедневные часовые (за час проходим теперь от силы четыре километра, сколько-то там шагов по шагомеру) прогулки – грунт от дождей (нынешнее лето изобиловало форменными ливнями) не раскисает.

Углубляясь магистральными аллеями в лес, обращаю всегда внимание на отходящие от них давным-давно протоптанные тропинки, ведущие в разные стороны.

Я чувствую в себе постоянную тягу к этим тропинкам.

И не отводи мы строго для прогулки ровно час из-за вечной занятости жены (да и я стал жалеть время, чувствую физически, как уходит-проходит оно), отклонился бы с удовольствием от привычного пути.

Отклонение, значит, в крови у меня, и главная тема моей жизни – отклонение, а все, что пишу, – вариации на эту тему.

Спустя годы и годы один журналист, с телевидением связанный, – намного моложе меня и успешнее (и оттого категоричнее, хотя и я, к сожалению, нередко бываю излишне категоричен в суждениях и словах, при всей не отпускающей рефлексии), – прочитав только сейчас мою давнюю книжку о драматической судьбе знаменитого футболиста, сожалел, что не роман я сочинил, заменив фамилию героя придуманной.

Насчет изменения реальных фамилий мне и раньше намекали-советовали – тогда бы, мол, и книжки проходили по другой – литературной – номенклатуре, когда считается, что пишет писатель, а не спортивный журналист, каким навсегда окрестили меня после выхода подряд нескольких книг о футболистах.

Спортивным журналистом быть неплохо – и тем более не зазорно, если знаешь хорошо спорт, все понимаешь в нем, а не подменяешь знание стилем, как интуитивно пытался сделать я в книгах о футболе.

Моя, кстати, нынешняя жена шутит, что при моем к ней поступлении (как шучу уже я) она, наслышанная о хороших заработках спортивных журналистов, нисколько не была огорчена моим к ним причислением.

Но спортивных журналистов обогащали частые поездки за рубеж, а я единственный раз съездил в Альбервиль на зимнюю Олимпиаду в качестве первого заместителя главного редактора бывшего журнала «Советский Союз» – и выглядел на альпийских снегах уж точно белой вороной: делать там мне, туристу за казенный счет, было нечего.

Помню, в холдинге «Московские новости» главным бухгалтером служила дама, с которой мы вместе и на прежнем месте работы сотрудничали.

Уверен, она желала мне добра, когда спросила меня про спортивный журнал, который под эгидой холдинга я редактировал: «А для кого ваш журнал?»

Не погрешил бы против истины (всегда, по моим долгим наблюдениям, спорной), если сказал бы – для себя.

Мне хотелось, чтобы журнал был авторским – не в том смысле, чтобы каждый номер от начала и до конца писать самому (как оно, к сожалению, во многом и получилось: из сочиненного мною для журнала сложил потом три книги – вся история отечественного спорта в XX веке), а в том, чтобы держался он на сквозном конферансе, задающем всему журналу тон, от всех других журналов нас отличающий.

Мне не редактором в принятом понимании хотелось быть, но – режиссером-драматургом журнала, чтобы каждый номер напоминал фильм или спектакль.

Журнал начинался в девяносто шестом году, когда хорошим тоном считалось быть в подчинении у полиграфического фастфуда, влиявшего и на тексты: