Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Теперь добившийся и не снившегося мне положения в мире спорта и прессы (журналисты из новых времен не называют его иначе, как легендой, старая кепка его – в музее футбольного клуба) партнер мой на ниве поденщины рассказывает своим добровольным биографам, что заметки наши под его, как правило, фамилией мы писали вместе подобно Ильфу и Петрову.

Не стану умалять заслуг моего партнера.

Он не только добывал заказы и устраивал публикацию наших заметок – он как действующий журналист и близкий друг вошедших в славу спортсменов обеспечивал эти заметки фактурой – и я ему обязан еще и своим знакомством с такими знаменитостями, как Бобров или Харламов.

Вспоминаю, что первая жена молодого журналиста, как и многие жены господ подобного толка, ставила известность мужа чрезвычайно высоко и меня – с моими, по ее мнению, выкрутасами – считала скорее помехой: без меня, была уверена она, у него получалось бы лучше.

У него, признаю, дальнейшая судьба сложилась действительно лучше, чем со мной, не говоря уж о том, что успешнее, чем у меня.

Правда, я такой судьбе не завидую – хотел и хочу другой.

Продюсера я увидел впервые в компании мужа этой взыскательной дамы и его сослуживца по молодежной газете, сделавшего к сегодняшнему дню громкую карьеру пресс-атташе знаменитого футбольного клуба.

Две будущие легенды оказывали покровительство своему сверстнику – инженеру или уже начальнику цеха на электроламповом заводе, тоже увлеченному футболом, мечтавшему писать о нем в газету и смотревшему на состоявшихся журналистов с уважением.

С этой сцены я бы и начал фильм о Продюсере и о себе, сразу угадавшем, что инженер как мыслящий молодой человек будет для меня поинтереснее журналистов.

Когда после знакомства в газете он стал иногда бывать у меня, я начал подумывать о нем как о партнере, опять же младшем, в не совсем еще ясных, в чем и беда моя тогдашняя, начинаниях.

Конечно, я не собирался видеть в нем ни Ильфа, ни Петрова – я ничего не собирался сочинять на бумаге, но надеялся пробиться на телевидение, где бы я что-нибудь рассказывал, а он бы вокруг этого строил программу.

Знать бы мне тогда, что, достигнув высот и в бизнесе, и в общественной жизни (в начале девяностых все работники искусства искали опору в богатых людях, а он, по слухам, – я не проверял, но готов был поверить, – стал человеком больших финансовых возможностей), он сам мечтает быть телеведущим.

И был им – в умении идти к поставленной цели ему не откажешь – некоторое время: вел программу с Ксенией Собчак; она говорила, что чувствует себя за ним как за каменной стеной, но как-то и без него дальше справилась.

Позапрошлым летом, на прогулке по аллеям нашего дачного поселка с ним, никогда теперь со мною про кино не заговаривающим («В доме повешенного не говорят о…»), предавшись воспоминаниям о времени знакомства, я сказал, вспомнив о господах из молодежной газеты, смотревших на него с высоты покровительственной, что не так уж велика цена славы, принесшей всего-навсего должность пресс-атташе.

Он не захотел, однако, поддержать моего насмешливого тона по отношению к этим известным большому футбольному миру людям.

И я увидел себя его глазами – себя, застывшего на том же месте, на котором застал он меня когда-то, а все вокруг, как и он сам, куда-то двигались-добивались.

И кажется, понял причину его недоверия, когда предлагаю ему сделать что-нибудь в кино вместе.

Мы не виделись до конца почти второго десятилетия нового века – и я только слышал, что после успеха мюзикла в Театре оперетты он сосредоточился на кино.

Но знал лишь про один фильм, им спродюсированный (хотя, кажется, он и в сочинении сценария принял участие), – фильм о начале футбола у нас в России.

Мы расстались на рубеже веков, когда он, президент всеми известного издательского холдинга на Пушкинской площади, уволил меня, им же и взятого на службу, с должности главного редактора спортивного журнала незадолго до моего шестидесятилетия.

Заменил меня дочкой знаменитого артиста, потом – вроде бы позвав (при случайной встрече на телевидении) обратно, но тут же и передумав – своим младшим братом, после чего журнал и вовсе закрылся.

Так что новый век для меня начался с потери службы, к чему мне было не привыкать – видимо, регулярно оплачиваемая работа не для меня.

В бытность мою у него (издателя) редактором я постоянно выслушивал претензии. Любой сотрудник (а сотрудники в журнале были как на подбор – и личные отношения с лучшими из них у меня вроде бы сложились, с некоторыми я и после журнала отношения поддерживаю) был для издателя ценнее меня – и подозревал я, что и жалованья получали не меньше, а кое-кто и больше моего редакторского.

Меня не оставляло и впечатление, что едва ли не каждому из них обещана была должность главного редактора – и они в полную силу не работали, все ждали от президента холдинга назначения на мою должность.

Я же только-только в третий раз женился и считал себя обязанным помогать оставленной семье – поэтому, переведи меня владелец журнала, скажем, на должность обозревателя, сохранив оклад, ничуть бы не расстроился.

Жалованье у меня было скромнее, чем обещала руководящая должность. Но пока – до наступления дефолта – платили гонорары, я много сочинял для журнала сам.

На двух своих предыдущих работах я был увлечен администрированием и почти ничего не писал, а в этом журнале наоборот – писал почти столько же, сколько остальные сотрудники, вместе взятые. И после дефолта, когда штатным сотрудникам гонораров не платили, а нештатные авторы при сильно урезанных гонорарах писали неохотно, я каждые субботу и воскресенье сочинял не менее печатного листа.

Тем не менее меня уволили, и с Продюсером мы очень долго не виделись – к тому же с начала века я много времени провел на больничных койках.

В конце 2016-го Продюсер по просьбе двух моих ближайших друзей (сам бы я с такой просьбой к нему не обратился – после закрытия журнала отношения наши прервались) взял на себя часть расходов на продолжение моего лечения.

Я, однако, постоянно чувствовал себя из-за этой помощи неловко – мне куда удобнее стало бы, предложи он мне какую-нибудь работу.

Взял бы, например, фантазировал я, ночным портье в принадлежащей ему гостинице, открывшейся в отстроенном на месте