Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

В том моем состоянии здоровья (да и в любом другом) какой из меня мог быть портье – но мне нравился сюжетный поворот.

У одного из друзей Марьямова, человека, поднявшегося до больших административных высот (он и министром бывал, и чрезвычайным послом), работает водителем бывший партнер по гребному спорту – они были когда-то чемпионами, если не путаю, на парной «двойке». Я однажды видел этого водителя – внешне он со своими буденновскими усами больше похож на начальника, чем сохранивший спортивный облик хозяин.

Какой интересный фильм мог получиться с закадровым текстом от лица водителя, бывшего партнера по большому спорту.

Но и про нас, наймись я к Продюсеру ночным портье, фильм вышел бы не хуже.

Записав эту фразу, я сразу же стал мысленно импровизировать сценарий к такому фильму.

Тогда же мне казалось, что я отчасти оправдываю оказываемую им помощь (друзьям моим он сказал, что деньги эти из какого-то фонда поступают, но подозреваю, что брал их из своего кармана), когда при поздравлениях к Новому году присоединял к своей благодарности какую-нибудь идею для кино, ни разу его не заинтересовавшую.

Мне же они и сейчас кажутся интереснее замыслов, которыми он иногда со мною стал делиться, но ему как практику было виднее, наверное.

Замыслы для кино меня и дальше мучают.

Мне стало казаться, что и сам я мог бы стать – не продюсером, конечно, но, может быть, советником продюсера?

Когда в ковид у Продюсера иссякли возможности помогать мне, я почувствовал себя гораздо свободнее – и еще чаще надоедал своими предложениями.

К тому же отношения стали немного напоминать те, первоначальные, когда я ни в чем от него не зависел.

Я ему, как ни смешно прозвучит от меня, сочувствовал, сожалея о судьбе его, так и не решившегося на то, что, может быть, втайне ему и хотелось, но главным делом не стало.

Я вот хоть на что-то до сих пор решаюсь – рассказал же про свои с ним отношения, рискуя прослыть не помнящим сделанного мне добра.

Мне долго казалось, что я, пытаясь изобразить свои замыслы в лицах, сумею увлечь его.

И вот однажды, слушая мой оживляемый жестикуляцией рассказ-замысел, Продюсер вдруг спросил: «А почему у тебя нет своей программы на телевидении, как у Вульфа (Виталий Вульф к тому времени уже умер, и библиотеку в Банном переулке назвали его именем) или Радзинского?»

Во времена моей практики в бывшем Сталинграде я как-то выступил на местном телевидении, что-то рассказал, связанное с уже выполненным газетным заданием.

Суббота была тогда рабочим днем, и я с Мамаева кургана, где располагалась студия, заспешил на пристань – воскресенья я проводил на другом берегу Волги.

А в понедельник утром выяснилось, что многие смотрели передачу, – и у моих старших товарищей по редакции сложилось впечатление, что мое будущее на телевидении скорее уж, чем в газете, – мои заметки казались им излишне легковесными.

От телевизионного будущего я бы и не отказался – правда, в отличие от продюсера, никогда не хотел быть ведущим.

Я бы хотел быть рассказчиком разных историй – рассказывать их естественно, как рассказываю в застолье друзьям-приятелям.

Но телевидение я смог заинтересовать лишь в качестве единицы уходящей натуры.

И могу теперь сказать, что в документальных – свое мнение о подавляющем большинстве из них я уже зачем-то сообщил – фильмах я повторил карьеру моего друга с Аэропорта Юры Киреева: промелькнул в сотне из них, наверное.

На съемках – на студии ли они, у нас ли дома – я выкладываюсь всегда полностью – и кажется, увлек я корреспондента (лучше, конечно, корреспондентку, присутствие любой дамы меня тонизирует), задающего стандартные вопросы, и оператора – их дежурные похвалы кажутся мне, перевозбужденному после съемок, проявлением вызванного к себе интереса – и этот интерес ко мне телевидения, продолжившись, выльется с моим непременным участием во что-то более значительное.

Каждый раз, уже и наученный неизменно горьким опытом, я все равно надеюсь, что хотя бы одна из законченных мною фраз сохранится при монтаже фильма режиссером (на съемки, как правило, не приезжающим).

Но нет – из моего монолога остается одно какое-нибудь слово, которое в контексте передачи кажется произнесенным невпопад.

И я, долго потом огорчаясь, даю себе обещание никогда больше с телевидением не связываться. А потом звонит с предложением сняться женский голос (голос звонящей дамы всегда приятнее голоса корреспондентки, которая приедет на съемку), а женщинам я не умею отказывать.

Вот такого вопроса от Продюсера – почему у меня нет своей программы – никак не ожидал.

А он не знает почему?

И если даже сам Продюсер до сих не окопался на телевидении, то чего можно ждать от меня?

Когда-то, понадеявшись на его связи, – он вел тогда переговоры со спортивной редакцией НТВ, – я по глупости, за которую он же сам меня и осудил, отказался от сделанного мне предложения вести географическую программу.

Спорт меня в то время еще интересовал, как и Продюсера, – его и сегодня интересует, и даже больше, по-моему, чем кино, – ему бы владельцем футбольного клуба стать.

А по географии я и в школе плохо успевал – ничего не мог отыскать на карте, о чем жена моя нынешняя, побеждавшая школьницей на географических олимпиадах, без смеха слышать не может.

Но разговаривать я умею и о том, в чем разбираюсь очень и очень относительно.

Не без запоздалого стыда вспоминаю случай, когда в гостях у приятеля – университетского профессора, автора монографии о Фолкнере, я целый вечер за столом пересказывал воспоминания брата Фолкнера – и не только остальные гости слушали, но и хозяин, видимо, пораженный тем, что я осмелился рассуждать о Фолкнере в его присутствии.

И вот в ответ на мой менее развернутый, чем хотелось бы, вопрос, я впервые услышал слово «ютьюб» (так и не решил сначала, как передавать его на бумаге русскими буквами, оказалось – ютуб).

Продюсер объяснил, что все свои истории я могу рассказывать перед съемочной камерой (как будто она у меня была!).

Но на несколько лет раньше вошел в мою жизнь персонаж по имени Виктор и по фамилии Устинов, не располагавший и тысячной долей возможностей Продюсера, – но желания помочь мне было у него как бы и не больше.

Мною он заинтересовался потому, что я близко знал знаменитого футболиста Эдуарда Стрельцова.

Я бы и сегодня взялся за сочинение о футболе только ради того, чтобы изобразить в нем Виктора, для которого футбол – самое главное в жизни