Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

напишу уже больше ничего. Пишешь о квартире и о 50 экземплярах. То-то и беда, что если ключи у Коли, то как успею я дать ему знать и взять их у него, когда в Петербурге буду всего одни сутки? У меня с одной типографией будет сколько возни. Все написанное мною и что сдам в типографию надо будет еще раз перечитать с пером в руках, потому что здесь не успел. И потому если ты сама не напишешь Коле, то и не знаю как это сделать. (N. В. С получением же этого письма нечего уже Коле писать: будет поздно). Думаю что достану 50 эк. в Типографии. Впрочем как нибудь дело решится. Пишешь тоже что Федя ждет что я привезу; но, голубчик, если мне и удастся купить им платьице, то это не произведет никакого эффекта: он ждет диковинок, игрушек, а как я привезу игрушки? Я об этом много и сам думал, а теперь еще больше озабочен. — Медлить мне здесь лечиться совсем невозможно было, иначе ни за что бы не был кончен Дневник, а теперь еще есть надежда, что я допишу его в Ст. Руссе. Приехав расскажу мои рассчеты. Вчера простился с Ортом: он осмотрел меня подробно и положительно сказал мне: Vous aurez un bon hiver. На мое сожаление о невозможности остаться дольше, он ответил мне, что дольше 4-х недель и совсем мне не надо оставаться, потому что для приезжающих каждое лето совершенно довольно 4-х недельного срока. Но довольно, голубчик, спешу; тысячу мелочей еще сделать надо. Обнимаю тебя и цалую крепко детишек тоже и благословляю их. Боюсь в дороге припадка. Спасибо что хочешь написать еще письмецо на имя Александры. Елисеевы едут завтра же, но — в Париж. Обнимаю тебя и цалую.

Твой

Ф. Достоевский.

Твои чрезвычайные заботы (зачеркнуто 4 слова). Эта забота так мила, что я размечтался. (Зачеркнута фраза и слово) прелесть моя (зачеркнуто несколько слов), а я только цалую тебя отсюда мильон раз. (Зачеркнута фраза.) Кстати о Петербургских расходах: Ужасно будет жаль мне если не удастся сделать, по недостатку денег или почему нибудь, один тоже совершенно дозволенный расход в Петербурге. Это меня очень озабачивает, тем более что и здесь слишком много думал об этом расходе. Сокровище ты мое, ангел моя жоночка, цалую твои ножки, о которых мечтаю со страстью. Но до свидания, до свидания.

1877 г.

118.

Петербург.

Среда, 6 Июля/77.

Милый друг мой Аня, обнимаю тебя и цалую. Деток тоже всех поголовно. Как вы с'ездили? Жду с нетерпением твоего письма. Только об Вас и думаю.

Я приехал вчера весь изломанный дорогой. Подробностей не пишу, потому что спешу как угорелый, дела ужасно много и застал много хлопот. Приехал поезд в 11 часов утра. Приезжаю на квартиру, а Прохоровна только что передо мной ушла, ждала меня со вчерашнего дня. Послал за ней. (Зачеркнута 21 строка.)

Как приехал, сей же час, не дожидаясь Прохоровны, за которою отправил дворника, отправился в Типографию. Александров‹‹217›› сказал мне что они все набрали, но ничего не отпечатали, потому что нет цензора. Ратынский уехал в Орловскую губ. в отпуск, Александров ходил и к Пуцыковичу (чтоб тот, в Комитете, выхлопотал мне цензора) и сам ходил в Комитет. Секретарь и докладывать не захотел, а выслушав объявил, что я из под цензуры вышел, так пусть и издаю без цензуры. Это значит, если все отпечатано будет к 9-му Июля, то выйдет (накинув еще 7 дней) 16-го числа. Затем стали считать набор. Вдруг оказывается что и с привезенным мною пакетом вчера и с объявлениями, не будет доставать 5 стран. Стало быть предстоит сочинять. Полчаса считали строки и вдруг мне пришло в голову спросить самый пакет и я увидел что они, последней отсылки, от 1-го Июля еще не получали, т.-е. 5 дней, и я приехал раньше. Предпоследнюю же посылку от 30 Июня получили 4-го числа, т. е. накануне моего приезда. — Я по крайней мере обрадовался что сочинять не надо будет. Затем поспешил в Цензурный Комитет. И секретарь и Петров, все хоть и вежливы, но уговаривали меня изо всех сил печатать нецензурно, не то у вас будут сплошь вычеркивать. (Вероятно, у них какие нибудь особые инструкции на счет теперешней литературы вообще, так что очевидно они мне не лично угрожали, а вообще такой ход дела что велено строже). Я этого ужасно боюсь, но я все таки стоял на том чтоб мне дали цензора, обещали вчера же, но вот уже сегодня утро, а известий никаких нет, и опять сейчас придется ехать в Комитет, а между тем можно бы первый лист уже печатать. Навалили на меня корректур. Вчера отдержал лист, но более не мог. В мое отсутствие заходила Марья Николаева‹‹218››, написала мне записку, чтоб я ей назначил день, когда ей ко мне явиться. Ясно что я должен сам заехать. Между тем времени ни минуты. Сейчас еду в Типографию и Цензуру. За тем буду сидеть за корректурами. И проч. и проч. Вчера поздно вечером пришел в типографию пакет с текстом от 1-го Июля. Никого не видал. Николя заходил и вчера (без меня) и 3-го дня. Все думают что у меня времени куча, только к ним ездить да болтать с ними. Не съезди я сегодня к Марье Николавне — ведь обидится.

На днях, после завтра, если не завтра, напишу подробнее. А сегодня ничего не знаю как еще меня решат. В этом и забота и обида. Цалую Вас всех: ты мне снилась в вагоне. Снилась и вчера. Цалую вас всех тысячу раз.

Твой вечный и неизменный Ф. Достоевский.

Кланяйся всем.

Р. S. Сейчас заходил переплетчик. Бог знает как они все узнали что я приехал. Он хоть и хворый, но сам ведет дела. Я ему сказал что дам знать когда надо. — Потом заходил подписчик и подписался. (Сколько их должно быть перебывало, да с тем и ушли). — Давеча, когда еще спал изо всех сил звонил один мальчишка из Садовой от какого-то купца Николаева с требованием и с деньгами продать книгу, роман: Униженные и Оскорбленные (!) Разбудили меня. С тем и отправил.

Пиши подробности о детях. Будь терпелива. Цалую твои ножки и еще всю, т.-е. в каждое место и об этом много думаю.

119.

Петербург.

Четверг, 7 Июля/77.

Милый друг Аня, пишу тебе