«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

криминальные «скоростные племена» — сочетают в своем имидже черты модов и рокеров с эстетикой гризеров, обожают слушать кассетные записи рева своих турбированных байков и торчать на инъекционном метамфетамине.

Все это в какой-то мере объясняет ауру массового митинга и протофашистского братства, которой окружена габба. С ее ощущением скорости, зацикленности и бесцельной воинственности габба предлагает все радости войны без ее последствий; это непереходная война, «Война разума» (Mindwar), как называется один из треков проекта Annihilator. Брюс Стерлинг ввел термин «военно-развлекательный комплекс», чтобы описать, как технологические побочные продукты военных разработок подпитывают индустрию досуга — от видеоигр до виртуальной реальности. Корни этих игрушек уходят в летные симуляторы, разработанные военными для обучения пилотов истребителей. Игры для PlayStation вроде Mortal Kombat и пострейв-стили вроде джангла и габбы соотносятся с виртуальной реальностью так же, как кокаин с крэком. Разжигая аппетит к постоянно растущим дозам гиперстимуляции, они перенастраивают нервную систему, готовя ее к погружению в виртуальное пространство.

Если сравнение с крэком кажется преувеличением, посмотрите, как телевизионная реклама видеоигр спекулирует на вызывающей привыкание природе скорости и насилия — двух ощущениях, которые они предлагают игроку. В одном ролике мать умоляет своего землисто-бледного, красноглазого сына-подростка: «Дорогой, ну пожалуйста, выйди сегодня хоть на улицу»; гостиная с ее сумрачной теменью и застывшими перед экраном обитателями внезапно приобретает атмосферу крэк-притона. Игра Zoop рекламируется как «Главный убийца Америки... убийца времени». В рекламе показывают мальчика, который мучается от ломки в палате с мягкими стенами, дергаясь и изрыгая рвоту. Заглядывая в глазок, доктор спрашивает: «Как долго он уже играет?» Медсестра отвечает: «Семнадцать дней подряд», что рождает прямую ассоциацию со скоростным марафоном спидфрика, побеждающим сон. Перед нами «становление-скоростью» Поля Вирильо или «скоростная плоть» кибертеоретика Артура Крокера: бесполая эйфория, которая обходит стороной терзаемое гормонами тело подростка, чтобы вернуть его в фантазийный мир доподросткового детства с его взрывами и пироманией.

Лысый террор

Мало того, что габба — это как раз та музыка, которая должна звучать на фоне всех этих карнографических видеоигр, так на Nightmare я еще и понимаю, что бомбардировка шумом и светом, темп в 200 ударов в минуту и рассекающие воздух лазеры призваны заставить молодого габбера почувствовать себя действительно внутри видеоигры. И, как и в случае с Nintendo, габба — субкультура преимущественно мужская (ранней классикой жанра был трек Sperminator «No Woman Allowed»!).

У классического габбера маленькая бритая наголо голова с торчащими ярко-розовыми ушами, из-за чего он похож на пришельца. Его бледный, изможденный торс типичного спидфрика виднеется из-под расстегнутой олимпийки Aussie — пестрой спортивной куртки, которая смахивает на дешевый «вареный» нейлоновый костюм, но может стоить до 500 фунтов. Классическая габбер-девушка сочетает в себе миловидность белокурой голландки и угрожающий вид скинхеда; популярная прическа — конский хвост, свисающий над выбритой зоной, которая идет от ушей по всей затылочной части. Некоторые парни-габберы стремятся к схожему полуирокезному эффекту, щеголяя восточными пучками и косичками.

Что касается габба-танца, то это нечто среднее между панковским пого и английским моррисом. На Nightmare я всю ночь поражаюсь невероятно замысловатой, абсурдно быстрой работе ног у этих ребят — их движения напоминают кикбоксинг. Как им удается удерживать равновесие на полу, залитом потом и газировкой? Другие габберы предпочитают просто неистово бесноваться: они кромсают и режут воздух руками, рычат и скрежещут зубами. Но атмосфера не кажется пугающей, потому что эти ребята погружены в себя почти до аутизма, растворившись в музыке и хаосе. Один парень, в трансе скользящий по полу подпрыгивающим шагом, врезается в меня и теряет траекторию, начиная беспорядочно крутиться, словно брошенная монетка, задевшая ножку стула.

Странная, почти потусторонняя грация габба-танца целиком и полностью объясняется действием экстази и амфетамина, которые позволяют танцорам поймать грув и не отставать от безумного темпа габбы. Повсюду на Nightmare я вижу симптомы чрезмерного употребления «Е» и спидов: безумная, горящая дерзость в глазах, мимика, застывшая где-то посередине между оскалом и улыбкой, вываливающиеся изо ртов языки и гримасы, вызванные напряжением челюстей — побочным эффектом экстази. Один парень корчит такие жуткие рожи, напоминая горгулью, что я почти слышу, как хрустит его челюсть.

Свен, дружелюбный, опрятный малый, заговаривает со мной. Как и почти все в Голландии, он свободно говорит по-английски, но предпочитает общаться, делая записи в моем блокноте. Его друг Вимпи пытается поучаствовать, но он настолько превратился в овощ от «Е», что тратит несколько минут лишь на то, чтобы понять, каким концом ручки писать, а затем сдается, нацарапав неразборчивый иероглиф. Свен признается, что очень гордится габбой, потому что это уникальная голландская музыка. Он говорит, что ему нравится «расслабляющая габба, вроде той, что крутят сегодня». Это кажется мне дикостью, учитывая, что большинство людей, даже большинство фанатов техно, уже через пару минут с криками выбежали бы вон. И Свен соглашается: «Да, без наркотиков сцена была бы совсем другой».

Поддавшись моменту и желая по-настоящему почувствовать музыку, я покупаю «Е» за двадцать гульденов (около 8 фунтов), закидываю таблетку и жду прихода. Экстази делает тебя более уязвимым для музыки: когда защитные барьеры рушатся, ты начинаешь сливаться с шумом, а не сопротивляться ему. Прежде всего, «Е» разгоняет метаболизм, заставляя все внутри вибрировать так же яростно, как роящиеся риффы, похожие на атаку пчел-убийц. Подхваченный циклоном скорости и безжертвенного ультранасилия габбы, я чувствую себя внутри силового поля, моя плоть опалена и облучена демонической энергией.

Габба пользуется ужасной репутацией. Для кого-то это музыка в духе «убей свою мать», мерзкий шум для начинающих психопатов. Для других — «наци-техно». Когда эта сцена только зарождалась, многие поспешили приравнять короткие стрижки габберов к бритоголовым скинхедам-расистам. Этому сближению способствовала прискорбная привычка болельщиков «Фейеноорда» выкрикивать антисемитские лозунги в адрес соперников из «Аякса» (намек на историческую роль Амстердама как еврейского торгового центра). В октябре 1997 года газета Daily Star с некоторым опозданием открыла для себя крошечную английскую габба-сцену. Сильно преувеличивая угрозу, которую она представляла для британской молодежи, издание опубликовало разоблачительный материал под заголовками и подписями вроде «Танцуй, пока не упадешь... замертво», «Наци-габба-ад» и «Кованые сапоги и девчонки: нацисты прибрали к рукам больной габбер».

Агрессия габбы, похоже, действительно привлекает ультраправых; я слышал истории об австрийских неофашистах, марширующих под упорядоченные ритмы габбы, и о громилах в кованых сапогах и со свастиками на итальянских хардкор-вечеринках. В противовес этому голландские лейблы часто печатают на конвертах пластинок лозунги вроде «Объединение габберов против расизма и фашизма» или «Хардкор против ненависти и насилия», а голландские фанаты называют себя «лысыми габберами», чтобы отличаться от скинхедов-расистов.

Однако в