«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

как маньяки, выдающие перед камерой безумные рейверские па и дудящие в свои воздушные горны. В то время как «серьезные» танцевальные журналы вроде Mixmag и Muzik представляют диджеев творцами и культовыми фигурами, а толпу в своих репортажах едва упоминают, рейв-издания относятся к аудитории как к главной звезде.

Хэппи-хардкор невероятно популярен практически везде, где преобладает белая рейв-аудитория, то есть за пределами Лондона, где высокая концентрация поклонников хип-хопа, соула и регги делает джангл более привлекательным. Во многом хэппи-кор стал результатом исхода белых рейверов со сцены джангла — в качестве реакции на приток темнокожей молодежи и сопутствующее изменение атмосферы от всеобщего дружелюбия к угрюмой агрессивности. Грант из Slammin’ Vinyl утверждал, что «хардкор когда-то был мультирасовой сценой. Но теперь джангл воспринимается преимущественно как черная музыка. Множество людей, которые раньше увлекались свингбитом и раггой, пришли в джангл в 1994 году и заявили: "Это наша музыка". На что белые ребята ответили: "Ну и ладно, забирайте ее себе, а мы сделаем свою собственную"». Помимо расового фактора, другое принципиальное различие между джанглом и хэппи-хардкором носит чисто фармакологический характер. Джанглисты по большей части сменили колеса на ганджу; хэппи-хардкор же, ориентированный на вечное крещендо экстазийного прихода, предназначен для более молодых ребят, которые все еще переживают «медовый месяц» с MDMA.

Из-за его откровенной попсовости большинство джанглистов отвергают хэппи-хардкор как сугубо детские забавы для застрявших во времени подростков, которые не понимают, что «живая мечта» рейва уже мертва. С его похожим на судорожную улыбку тоном неустанного позитива, его вызывающими чувство дежа вю фортепианными аккордами и синтезаторными стабами, которые кажутся анаграммами какого-то первородного, вызывающего экстаз риффа, хэппи-хардкор действительно напоминает танцевальный эквивалент возрождения рокабилли: ностальгия по тому, чего сам никогда не застал.

В других отношениях хэппи-хардкор ближе к хэви-металу. Обе эти сцены просто отказываются умирать, потому что они удовлетворяют самые базовые и непреходящие потребности провинциальной молодежи. Как и в метале, в хэппи-хардкоре все строится на верности идеалам и единстве через единообразие: любимая одежда хэппи-кор-рейвера — одинаковые черные куртки-бомберы — подобна джинсовке металлиста, с той лишь разницей, что нашивки Iron Maiden и Motörhead здесь уступили место логотипам лейблов вроде Kniteforce и Slammin’. Действительно, такие мероприятия, как Rezerection, Dreamscape и Desire, очень напоминают фестивали хэви-метала вроде Castle Donington. Здесь есть и фетишизация гротеска в духе дешевых ужастиков с видеокассет (огромные надувные монстры, свисающие со сводов зала на Rez), и мерч по завышенным ценам (футболки и кепки, которые подростки с радостью покупают, чтобы подтвердить свою принадлежность к племени). То, как хардкор одержим разрыющим нос саб-басом («nosebleed»), напрямую перекликается с любовью металлистов к оглушающим децибелам. А рост популярности снотворного темазепама напоминает об увлечении мандраксом и кваалюдом среди фанатов Black Sabbath; в сочетании с алкоголем все эти транквилизаторы вызывают либо коматозный ступор, либо бессмысленную агрессию.

Когда английские продюсеры вернули долбящую четырехударную бочку и отодвинули брейкбит на второй план, к 1996 году все было готово для слияния хэппи-кора с шотландским «баунси-техно» и голландским фан-кором в единый саунд под девизом «рейв никогда не умрет» — по сути, произошло воссоединение оригинального общеевропейского хардкора образца 1991 года, только на гораздо более высоких скоростях. Но эта перспектива привела в уныние фракцию непримиримых фанатов габбы, для которых хардкор по своему духу был антирейвом. В эту глобальную сеть диссидентов входило и терроркор-трио Nasenbluten (в переводе с немецкого — «носовое кровотечение») из Ньюкасла на севере Австралии, которые вели крестовый поход за возвращение «качественной габбы».

«Так Лие Беттс и надо, да и Анне Вудс тоже», — ухмыляется участник группы Марк Ньюлендс, имея в виду известных жертв экстази из Англии и Австралии. — «Я никогда в жизни не воспринимал хардкор как радостную музыку под экстази. Я человек невеселый, понимаешь. Вечно ворчу. Я то еще дерьмо… Оригинальная роттердамская габба, треки Euromasters и Sperminator, была холодной и неприятной, и это было круто. Мы назвали свой двойной EP “100% No Soul Guaranteed” в ответ всем тем, кто твердит, будто габба монотонна, бесчеловечна и бездушна. Да конечно же она такая! Она и должна звучать как доменные печи! В Ньюкасле все наши родственники работают на сталелитейных заводах. Мы просто пытаемся отразить окружающую нас среду».

Чувство предательства, вызванное уходом Пола Элстака в хэппи-габбу, было у Nasenbluten настолько сильным, что группа записала скандально известный трек «Rotterdam Takes It Up the Ass». Заглавная фраза поется на мотив «ду-да, ду-да» из песенки «Camptown Races», но поскольку в треке использовались защищенные авторским правом сэмплы Элстака, направленные против него же самого, Nasenbluten решили не выпускать его, опасаясь судебных исков. «Мы не хотим, чтобы наш лейбл Bloody Fist пошел ко дну, — говорил мне Марк, — потому что от нас зависят другие австралийские хардкор-группы». Такие проекты, как Embolism — четырнадцатилетний пацан, который «жутко обозлен на весь мир, сразу видно, что из него, скорее всего, вырастет серийный убийца», чей мини-альбом «This Means Fucking War» был выпущен на Bloody Fist в 1995 году.

Nasenbluten записывают свою музыку в моно на паршивом компьютере Amiga с жалкой 8-битной памятью. «На Amiga невозможно получить чистый звук без искажений», — с энтузиазмом рассказывает Марк. Типичные названия их треков говорят сами за себя: «Feeling Shit», «Cuntface», «Kill More People» и «Cocksucker» (темп последней достигает смертоносных 300 ударов в минуту). Что же именно стояло за этим чудовищным шквалом ребяческой пошлости, сэмплов с отрыжкой, незапиканной нецензурной брани и ядовитого лоу-файного шума от Nasenbluten? Почему они посвятили свои жизни этому слуховому насилию?

«Я просто не люблю других людей. Думаю, я социопат. Люди выливают на тебя столько дерьма, но вместо того, чтобы сжигать их дома, мы вымещаем всю агрессию на компьютере. Вместо того чтобы убивать людей, мы делаем это с помощью звука».

Антирейвовые настроения Nasenbluten разделяет английский диджей Loftgroover. Человек с миссией, Лофти считает, что на рейв-сцене «слишком много приторного благодушия». Хотя он начинал еще во время бума эсид-хауса в конце восьмидесятых, Loftgroover ни разу не пробовал экстази и никогда не покупался на рейверскую мечту о любви, мире и единстве. «Габба — это мое истинное мироощущение: жесткое, злое, — говорит он. — Я всегда смотрел на мир мрачно».

Loftgroover придумал несколько выразительных терминов для экстремального шумового террора в стиле Nasenbluten: «панккор», «скэйркор» и «думтрупер». Очаги этих «думтруперов» разбросаны по всей Великобритании, и когда Loftgroover играет в таких клубах, как The Shire Horse в Сент-Айвсе, Judgement Day в Ньюкасле, Steam в Риле (Северный Уэльс) и