«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

франкфуртского PCP. DBN — это не только промоутеры вечеринок, но и рекорд-лейбл, специализирующийся на индустриальном хардкоре в стиле PCP и выносящем мозг эсиде; третий релиз лейбла назывался «Bad Acid – No Such Thing» («Плохой кислоты не бывает»). Но самые беспощадные релизы DBN выпускаются на саб-лейбле под названием SixSixtySix. Сатанинская аллюзия — это ключ к субкультурной стратегии Эккеса: подсадить металлистов на техно (Милуоки — крупный центр трэш- и блэк-метала).

Помимо мероприятий Furthur, DBN регулярно устраивают «техно-языческие ритуальные вечеринки», часто приуроченные к солнцестояниям. К одной из таких вечеринок — Grave Rave в ночь на Хэллоуин 1992 года — власти отнеслись как к современному шабашу ведьм. Вооруженная полиция штурмовала здание и арестовала не только организаторов, но и всех присутствующих. После пятичасового содержания в наручниках 973 человека получили штрафы на сумму 325 долларов за «содействие в незаконной продаже алкоголя» (на самом деле было найдено всего несколько банок пива). Подросткам младше семнадцати лет также выписали штрафы за нарушение комендантского часа, который в Милуоки, как и во многих других американских городах, ввели для «защиты молодежи». Однако 400 обвиняемых отказались признать вину, что в конечном итоге вынудило городские власти снять обвинения из-за поднявшейся в прессе шумихи вокруг чрезмерно жесткой реакции полиции. Не пав духом, DBN провели продолжение — вечеринку «Helloween 93» под названием Grave Reverence, анонсированную обещанием: «Демоны темной стороны берут контроль над вашей душой».

Even Furthur — это микрокосм американской рейв-культуры. С одной стороны, Furthur не существовал бы без энтузиазма промоутеров (которые точно делают это не ради копеечной прибыли) и преданности тусовщиков, готовых ехать от пяти до пятнадцати часов на рейв и поддерживающих эту географически разрозненную сцену через интернет и фэнзины вроде Tripp E Tymes. С другой, менее позитивной стороны — здесь имеют место пугающие масштабы наркотического разгула, нежный возраст участников и шаткие отношения с законом (именно поэтому Even Furthur проходил в таком глухом, далеком от городов месте).

Несмотря на регулярные гневные публикации в региональных газетах, несмотря на полицейские гонения и законодательные репрессии на уровне штатов, округов и городов, рейв в Америке так и не перерос в масштабный феномен общенациональных новостей. Каждый год начиная с 1991-го аналитические телепрограммы заново «открывали» для себя рейв и торжественно объявляли родителям, что это «новое повальное увлечение», вопреки тому факту, что рейв зародился в Америке еще в 1990 году. Типичным примером стало разоблачение флоридской рейв-сцены в эфире передачи 20/20 в 1997 году, разжигавшее родительские страхи рассказами о «вопиющем, наглом употреблении наркотиков» и вечеринках, проходящих «где угодно, лишь бы подальше от присмотра взрослых». В этих «наркосупермаркетах» те, кто не употребляет наркотики, якобы становились «вымирающим видом», поскольку «давление сверстников здесь невероятно сильно». Матери подростков, погибших от передозировок, появлялись на экране с мольбой: «Мы должны остановить рейвы!»

И все же, несмотря на весь свой потенциал для раздувания моральной паники и демонизации в СМИ, американская рейв-культура так и не достигла той критической массы общественного беспокойства и возмущения, которая вытолкнула британский рейв на пик безумия в 1988–1989 годах. Отчасти это объясняется тем, что субкультура проникала в страну медленно, постепенно и фрагментарно; отчасти — тем, что музыка не взрывала чарты Billboard, как в Великобритании. И все же возникает закономерный вопрос: почему? Это выглядит еще более загадочно, если учесть, что музыка не просто зародилась в Америке (в Детройте, Чикаго, Нью-Йорке), но и сама связь между экстази и трансовым танцем была впервые обнаружена в Далласе и Остине еще в начале восьмидесятых.

«Помните, это были годы правления Рейгана, так что это был чистый гедонизм», — говорит Уэйд Хэмптон, в то время подросток из далласского высшего общества, а позже один из главных двигателей калифорнийской рейв-сцены. Лишенная контркультурной мишуры, техасская экстази-сцена строилась на невинном веселье — буквально невинном, поскольку МДМА оставался легальным до лета 1985 года, и его можно было купить прямо на баре в гей-клубах вроде Stark в центре Далласа. «Мы покупали его по кредитным картам родителей», — вспоминает Хэмптон. Несмотря на отсутствие хипповской идеологии любви и мира, Stark и подобные ему заведения предвосхитили балеарский этос вседозволенности, зародившийся в клубе Amnesia на Ибице и кодифицированный клубом «Шум» (Shoom) в Лондоне. В саундтреке смешивались прото-техно и электронная танцевальная музыка (вроде «Looking from a Hilltop» группы Section 25, Chris and Cosey) с индастриалом в стиле Wax Trax и инди-попом вроде «Girlfriend in a Coma» группы The Smiths. И по мере того как «колеса» распространялись из гей-среды среди натуралов, появился техасский аналог любвеобильного футбольного хулигана: члены студенческих братств и спортсмены, чей мачизм таял под воздействием МДМА. «Заходишь в туалет и видишь, как футболисты Южного методистского университета вытирают тушь с глаз. Тогда у далласских мужчин впервые дал сбой тестостерон».

Но именно эти богатые студенты все и «просрали», говорит Хэмптон. «Если поднять дела, послужившие основанием для запрета экстази, то виной тому была вовсе не гей-тусовка, а студенты Южного методистского университета, у которых хватало денег на покупку двадцати доз экстази за раз. И они закидывали в себя всё до единой. Самое дикое, что из-за такого перебора люди временно слепли. У родителей этих деток было достаточно денег и связей, чтобы устроить грандиозный скандал — я говорю о первых полосах Dallas Morning News буквально каждые две недели на протяжении целого года».

За пределами гей-дискотек существовала также яппи-тусовка с «экстази-вечеринками», где опережающим время образом проявилась одна из определяющих черт будущего рейва — отказ от алкоголя в пользу сока и минеральной воды. Для этих респектабельных профессионалов экстази не воспринимался как наркотик; он стоил дешево, не требовал маргинальной атрибутики вроде шприцев или бонгов, не вызывал привыкания, а наутро не было похмелья. Самое главное — он был абсолютно легален. «Вполне обычной была ситуация, когда ты возвращался со свидания с девушкой к ней домой, а её родители были уделаны похлеще вас самих», — смеется Хэмптон.

Когда МДМА внесли в Список I — самую строгую категорию запрещенных веществ, — яппи перестали тусоваться, а танцевальная сцена ушла в подполье. «С той самой минуты, как наркотик оказался вне закона, начались вечеринки на складах, организаторами которых выступали сами диджеи». После запрета МДМА цены на него взлетели, а качество упало; в клубы проник более дешевый и предсказуемый метамфетамин, предвещая ту катастрофу, которая накроет рейв-сцены по всей Америке в девяностых.

Хардкор, только для сильных духом: нью-йоркский рейв

На первых вечеринках в Бруклине Боунз