«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

предвкушением наркотического отката, неизбежного отхода, до которого оставалось всего несколько часов. Затем — вжух! — диджей щелкал тумблером Technics, и силовое поле снова овладевало телом танцора.

Для сегодняшнего цифрового дионисийца, габбанавта, разрядка принимает форму не мейлеровского «апокалиптического оргазма», а оргазмического апокалипсиса — варгазма. Отсюда и появление таких групп, как Ultraviolence, скрещивающих трэш-метал и габбу, чей альбом Psycho Drama рекламировался обещанием: «10 000 Нагасаки в твоей голове!» Для современного милитаризованного либидо эквивалентом безмятежной посткоитальной печали становится то, что происходит «после»: постапокалиптические пустоши, стертые с лица земли города, пустой горизонт, энтропия как нирвана. Отсюда и названия вроде «After All Wars» Джека Люцифера.

«Представь, что ты осматриваешь Землю после ядерного уничтожения и наслаждаешься увиденным — вот что чувствуешь, когда слушаешь это», — рассказывал The Mover журналу Alien Underground. PCP уже много лет исследует подобные пострейвовые «терминальные зоны» — от трилогии The Mover «Frontal Sickness»/«Final Sickness» до глумкоровых релизов их дочернего лейбла Cold Rush (идеальная фраза для описания экстазийного кайфа, когда теплое эмпатическое свечение уже выгорело). С их ледяными, печальными синтезаторами, пикирующим гулом и тяжелыми, отдающимися эхом в пещерах битами, эти текно-панихиды — «Marching into Madness» проекта Cypher (с мини-альбома «Doomed Bunkerloops»), «Thru Eternal Fog» проекта Rave Creator, «Skeletons March» проекта Reign (с мини-альбома «The Zombie-Leader Is Approaching»), «Torsion» проекта Renegade Legion — вызывают в воображении картины бесплодных кратеров или бескрайних ледяных катакомб, вырубленных под поверхностью Арктики. (На обложках пластинок Cold Rush красуется надпись: «создано где-то в затерянных зонах».) От «гори, детка, гори» до полного выгорания — психическая экономика хардкор-рейва идеально укладывается в модель жертвенного насилия и безвозвратных трат Батая. Главная цель — убиться в хлам.

На Nightmare в Арнеме я слышу трек, который, кажется, воплощает в себе странное слияние присущих габбе воли к власти и бессилия. Под жалобную мелодию, которая, кажется, дрожит и увядает прямо в воздухе, голос робота скандирует усталый, фаталистический припев: «Мы рабы / рейва». Записанный проектом The Inferno Bros. для Dance Ecstasy 2001, дочернего лейбла PCP, этот убийственный стёб над ментальностью хардкор-рейва, по всей видимости, превратился в лишенный всякой иронии гимн плена и зомби-состояния.

Несколькими днями ранее Лофтгрувер рассказывал мне, как ходил в Париже в габба-клуб, «где публике раздавали смирительные рубашки!» Это хорошая шутка, идеальный апофеоз присущих габбе образов бедлама и психоза, но у нее есть зловещий подтекст. Габба-рейв и есть сумасшедший дом. Это убежище от невыносимой реальности — мира, который молодежи кажется одновременно одуряюще скучным и пугающе нестабильным. Но это также и место изоляции, где психи буйствуют, не причиняя никому вреда; где ребята выпускают весь свой гнев из собственной системы, вместо того чтобы направить его против Системы.

12 РЕЙВУЮЩАЯ АМЕРИКА

Американская рейв-культура, 1990–1997

«Техно — это музыка Дьявола! Берегитесь гипнотического ритма вуду, безрассудного танца на дьявольской дороге греха и саморазрушения, ведущего молодежь к вечной погибели в огненных безднах ада!»

— Из флаера Drop Bass Network к фестивалю Even Furthur, май 1996 года

Несмотря на ритуальное сожжение плетёного человека, Even Furthur трудно воспринимать всерьез как «эпический языческий сходняк племен Зла». Атмосфера здесь ближе к скаутскому лагерю (для которого, собственно, обычно и арендуют эту площадку, пещеру Игл-Кейв в сельском Висконсине). После захода солнца ребята сидят у костров на склоне холма, жарят маршмеллоу и готовят бургеры на гриле. Обстановка представляет собой причудливую смесь невинных забав на свежем воздухе и хардкорного декаданса. Ведь если это и скаутский лагерь, то до краев накачанный галлюциногенами.

Под зеркальным диско-шаром, подвешенным к дереву, стайка дилеров-любителей приторговывает запрещенными веществами. «Ты берешь еще кислоты, Крейг?» — спрашивает один парень, поражаясь аппетитам своего приятеля. Продавец предлагает пять доз за 20 долларов. ««Странные пирамидки» рядом не стояли с этими», — хвастается он, а затем начинает импровизировать на мотив соул-хита Джонни Нэша: «Теперь мне видно Furthur, когда дождь ушел / Я вижу всю грязь и резвящихся фриков». Разговор переходит на жертв бэд-трипов — вроде того парня, который слетел с катушек, разбил бревном несколько лобовых стекол и был увезен местным шерифом. Торговец ЛСД разглагольствует о «плаксивых богатеньких детках», которые не умеют справляться с веществами. Он также предлагает немного «джи» (похожего на стероиды ГОМК) и экстази «Sweet Tart». «Они немного крошатся, — агрессивно впаривает он товар, — но дают отличный спидовый разгон, не размажут тебя — героина в них нет». Позже до нас доходят слухи о ребятах, которые колют экстази внутривенно — не из-за мифического героина в составе, а просто от нетерпения скорее поймать приход.

Пугает то, насколько эти ребята молоды — они стали закаленными ветеранами потребления веществ еще до того, как получили законное право покупать алкоголь в двадцать один год. Я случайно слышу, как еще один парень с восторгом говорит о том, как здорово «слушать старую музыку, типа Донны Саммер», и с потрясением осознаю, что «I Feel Love» вышла еще до того, как этот пацан вообще родился. В основном шатре Even Furthur чикагский диджей Бу Уильямс играет сет из чувственного, рельефного хауса, вдохновленного этой золотой эрой диско, — треки вроде «Disco’s Revenge» проекта Gusto.

Затем легенда Сан-Франциско Скотт Хардкисс выдает легкий, парящий софткор (включая свой потрясающе жуткий ремикс на «Rocket Man» Элтона Джона), заставляя серебристые ручейки восторга струиться по коже каждого рейвера. Моя жена показывает на парня, который танцует со складным шезлонгом, привязанным к спине, — своего рода портативной чиллаут-зоной. Совершенно улетевшая девушка сидит по-турецки прямо у диджейского пульта с закрытыми глазами, покачиваясь и извиваясь под кайфом от экстази. Ранее она раздавала листовки об инопланетянах, называемых «серыми», которые, по ее утверждению, прибыли с Дзеты Сетки в созвездии Ориона и состоят в сговоре с военной разведкой США. Истории о похищениях пришельцами и сообщения о наблюдениях НЛО — обычное дело на американских рейвах, без сомнения, из-за колоссального потребления галлюциногенов. Полно ребят в футболках с изображением раскосых гуманоидов вроде спилберговского Инопланетянина.

Висконсин принадлежит к консервативной глубинке Америки. В быте его маленьких городков есть определенный провинциальный шарм: когда мы говорим любопытной продавщице, что приехали на «музыкальный фестиваль», она мило отвечает: «Чудненько!» (что означает «Рада за вас!»). Но есть здесь и пугающая изнанка традиционализма, например, гротескное кладбище крошечных крестиков у обочины дороги — мемориал нерожденным младенцам, установленный евангелистами из движения противников абортов. В общем, эта аграрная глухомань — последнее место, где ожидаешь встретить психоделическое