Двор Истлевших Сердец - Элис Нокс

Рован уставился на меня, потом на простыню, и в его глазах мелькнуло нечто между изумлением и весельем.

— Ты шутишь.

— Нет. Совершенно серьёзно. Оберни. Хоть как-то.

Он покачал головой, но взял простыню и обернул вокруг бёдер, закрепив узлом. Выглядело нелепо — король фейри в украденной простыне, — но хотя бы прилично.

Я прыснула.

— Что?

— Ничего. Просто... ты выглядишь как римский патриций.

Рован усмехнулся — коротко, но тепло.

— Лучше патриций, чем голый дикарь, пугающий старушек до смерти.

Я рассмеялась — впервые за всё это время рассмеялась по-настоящему, — и звук был лёгким, почти забытым.

А потом развернулась к дому и крикнула:

— Дейрдре! Я вернулась!

Только ветер шелестел листвой да птицы щебетали в саду.

Я нахмурилась и пошла к крыльцу, придерживаясь за каменные перила. Поднялась по ступеням — медленно, с трудом, — и толкнула массивную дубовую дверь с резными узорами — переплетением виноградных лоз и кельтских узлов.

Дверь поддалась, скрипнув на петлях.

— Дейрдре?

Снова тишина.

Я обернулась. Рован стоял на пороге, не двигаясь — застыл, словно перед невидимой стеной.

— Почему не заходишь?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было нечто странное — почти уязвимое.

— Без приглашения не могу.

Я моргнула.

— Что?

— Дом очень хорошо защищён от таких, как я. Твоя тётка знала, что делала. — Он кивнул на дверной косяк, где я теперь заметила выгравированные руны — тонкие линии, почти незаметные в узорах резьбы. — И в нём полно железа.

Я уставилась на него, не веря.

— Серьёзно? От тебя можно спрятаться за обычными дверьми?

Рован усмехнулся — сухо, без тепла.

— Магия этого дома — не обычная дверь, Мейв. Твоя тётка жрица. Она наложила защиту, которую даже король фейри не сможет преодолеть без разрешения хозяина. Так что да. Обычная дверь — и я бессилен.

Я смотрела на него — на короля Осени, что стоял на пороге особняка, завёрнутый в простыню, неспособный переступить черту без моего слова.

Власть. У меня была власть над ним. Здесь. Сейчас.

Я усмехнулась — медленно, театрально, — и присела в насмешливом реверансе.

— Ваше величество, не соизволите ли пройти в наши скромные...

— Мейв, — предупреждающе произнёс он, но в его взгляде плескалось веселье.

— ...владения. Милости просим.

Рован покачал головой, но шагнул через порог плавно и грациозно.

И всё же я видела, как он замер на секунду, как плечи напряглись, прежде чем расслабиться.

Железо. Оно действительно здесь было.

Он прошёл мимо меня, оглядывая холл — высокие потолки с деревянными балками, каменные стены, заставленные гобеленами с изображениями оленей и волков, большая лестница с резными перилами, ведущая наверх.

В камине потрескивал огонь — кто-то недавно был здесь и подбросил дров.

Пахло травами: мятой, лавандой, чем-то пряным и терпким.

— Дейрдре!

Только потрескивание огня в камине да тиканье старых часов на стене.

Наверное, в город уехала. Дейрдре всегда была ранней пташкой.

А я дома.

Мысль прокатилась волной тепла, заставив улыбнуться.

Я дома. В безопасности. Всё позади — мёртвый лес, чудовища, голод, страх. Всё закончилось.

Скоро Дейрдре вернётся. Снимет метки. И я буду свободна.

Начну заново.

Верну свою жизнь.

Облегчение было таким сильным, что на мгновение захотелось просто рухнуть на пол и расхохотаться — истерично, радостно, освобождающе.

Но голод ударил первым.

Острый, дикий, требовательный — как зверь, вгрызающийся в желудок.

— Пойдём на кухню, — предложила я, разворачиваясь и почти подпрыгивая от нетерпения. — Нужно перекусить. Я умираю с голода.

Рован кивнул, следуя за мной.

Кухня встретила нас теплом — и запахами. Боги, запахами.

Свежеиспечённый хлеб. Яблоки. Мёд. Травы, развешанные пучками у окна.

Настоящее. Живое.

Я распахнула буфет и набросилась на еду, как голодный волк. Хлеб был мягким, ещё тёплым, с хрустящей корочкой. Я откусила огромный кусок, и вкус взорвался во рту — солоноватый, маслянистый, божественный. Закрыла глаза, смакуя, чувствуя, как слёзы наворачиваются от простого, глупого счастья.

Это была не та серая безвкусная рыба из мёртвого леса. Это была настоящая еда.

Я схватила сыр — острый, с голубой плесенью, — и запихнула в рот, не церемонясь. Потом яблоко, сладкое и хрустящее, сок которого потёк по подбородку. Ещё хлеб, намазанный толстым слоем масла.

Банка со сливовым вареньем стояла на полке, густым и ароматным, пахнущим летом. Я зачерпнула пальцами прямо из банки, запихивая в рот и облизывая их, не обращая внимания ни на что.

Потом схватила кувшин с водой, поднесла к губам и выпила жадно, большими глотками. Холодная вода обжигала горло и стекала по подбородку, но мне было наплевать.

Периферийным зрением я уловила движение и обернулась.

Рован стоял в дверном проёме, облокотившись о косяк, руки скрещены на груди — всё ещё в простыне, обнажённый торс покрыт пульсирующими рунами. Смотрел на меня с каким-то странным выражением — тёплым, почти нежным.

Я закатила глаза, проглотив то, что было во рту.

— Тебе тоже стоит поесть. Ты вообще ешь человеческую еду?

Уголок его губ дёрнулся.

— Ем. Если она свежая. И без железа.

Он взял кусок хлеба, понюхал — осторожно, почти недоверчиво, — откусил. Жевал медленно, оценивающе.

— Приемлемо.

Я хмыкнула, подошла к раковине и открыла кран. Холодная вода хлынула, я подставила лицо под струю, пила и умывалась одновременно. Вода стекала по шее, промачивая ворот туники.

Выпрямилась, вытерла лицо рукавом, схватила ещё кусок хлеба — намазала маслом и вареньем толстым слоем — и пошла к выходу, жуя на ходу.

— Куда ты?

— Проверю комнату Дейрдре.

Поднялась по лестнице. Ступени скрипели под ногами — знакомо, уютно. Дом помнил меня, встречал, как старого друга. Солнечные блики играли на потёртых половицах, пыль танцевала в золотых лучах. Где-то за окном пела птица — простая, незамысловатая трель.

Дома. Я действительно дома.

Облегчение растекалось по груди тёплой волной. Скоро Дейрдре вернётся, возможно она у соседей или в церкви, она всегда любила помогать отцу О'Брайену с травами для прихожан. Мы сядем у камина, выпьем чаю, и она снимет метки, как снимала занозы в детстве — уверенно, спокойно, с тихими словами утешения.

Всё будет хорошо.

Коридор второго этажа встретил полумраком — здесь окон было меньше, свет проникал скупо. Дверь комнаты тётки маячила в конце — массивная, из тёмного дуба, с резными