Джордж Харрисон. Битл поневоле - Филип Норман

Уже усевшись за микшерный пульт, вспоминал Джордж, “он не мог приступить к работе, пока не опрокинет примерно восемнадцать шотов вишневой водки”, а однажды, вдрызг пьяный и обдолбанный наркотиками, грохнулся на пол в студии и сломал руку. Периодически он исчезал без предупреждения, чтобы лечь на некоторое время в клинику в Пало-Альто, штат Калифорния, где пытался слезть с зависимостей, а затем столь же внезапно объявлялся снова, не демонстрируя никаких видимых признаков улучшения.

Стресс для Джорджа стал еще сильнее, когда Джон с Plastic Ono Band прибыли на Эбби-Роуд для записи альбома, на котором Спектор тоже был сопродюсером, а Ринго, Билли Престон и Клаус Форман должны были играть. Незадолго до этого Спектор в очередной раз исчез в Пало-Альто и не выходил на связь так долго, что Аллену Клейну пришлось дать объявление на правах рекламы в журнале Billboard: “Фил! Джон готов работать в эти выходные”.

Присутствие Джона в соседней студии неизбежно воскрешало воспоминания о тех самых шести годах творческого запора. “А ты что здесь делаешь?” – ледяным тоном осведомился Джордж, когда Джон и Йоко заглянули на сессию All Things Must Pass, но слегка оттаял, когда Джон сказал, что ему по душе то, что здесь творится.

Что же касается сессий Plastic Ono Band, то там главной деструктивной силой оказался не Спектор, а сам Джон. Он относился к альбому как к сеансу терапии, во время которого можно обнажить детские травмы и комплексы, которые все еще его мучили. Запись часто приходилось прерывать, когда он впадал в ярость или разражался слезами.

Джордж испытывал очень похожие эмоции, но свои он держал при себе, да и причины у них были совершенно иные. В прошлом году у его матери Луизы начались то и дело повторяющиеся головные боли, от которых врачи сначала отмахивались, уверяя, что они “психологического” происхождения, но в конце концов обнаружили у Луизы опухоль мозга. Затем, казалось, наступила ремиссия, но этой весной болезнь вернулась. Пытаясь удержать альбом на курсе и не дать своему сопродюсеру окончательно слететь с катушек, Джордж при этом беспрестанно мотался за 400 миль и обратно на полуостров Уиррал недалеко от Ливерпуля, где Луиза лежала в онкологическом центре больницы Клаттербридж. Прогноз был неутешительный.

Кэрол Бедфорд вернулась из Далласа в Лондон в мае – на этот раз с рабочей визой – и обнаружила, что “яблочные ошметки” все еще глубоко удручены заявлением Пола, которое, по всей видимости, анонсировало распад группы. Вскоре по приезде она оказалась в составе небольшой группы, которой Джон лично выдал билеты на лондонскую премьеру Let It Be (где сами битлы присутствовать не собирались). От этого они почувствовали себя чуть-чуть лучше.

Джорджевская фракция “ошметков”, несущая круглосуточную вахту на площадке перед входом Abbey Road, наблюдала, как он приезжает и уезжает – иногда вместе с Филом Спектором, иногда с Эриком Клэптоном, – и недоумевала, чем же они там занимаются вместе. При первой же возможности Кэрол вручила Джорджу большой букет желтых цветов – и, к собственному радостному изумлению, обнаружила, что он ее помнит.

Мало того – он, казалось, рад ее видеть (к немалому огорчению ее подружки, такой же заядлой джорджефилки Люси, которая “поджидала” его еще с 1967 года). Одним холодным вечером он приехал как раз в тот момент, когда группа, пытаясь поддержать бодрость духа, дрожащими голосами напевала “Hare Krishna”. Он опустил стекло автомобиля и протянул Кэрол благовонную палочку “чтобы помочь с пением”.

К ее растущему изумлению и смятению, внимание со стороны Джорджа не ослабевало. Однажды днем, когда они дежурили у Abbey Road, к ней подошел роуди Мэл Эванс и сказал, что Джордж спрашивает ее адрес. Обычно это были просто хитрости самого Эванса: узнав адрес, он скоро являлся туда самолично, чтобы предложить какие-нибудь особо удобные точки для наблюдения за битлами в обмен на секс. Но в данном случае просьба действительно исходила от Джорджа.

В другое утро, проводив взглядом Джорджа, уезжавшего из студии после сессии, продолжавшейся всю ночь, Кэрол отправилась прямиком на работу (она работала секретаршей) и вдруг увидела, что чуть впереди припаркован его белый “мерседес”. На этот раз через окно водителя был передан более существенный подарок – экземпляр “Автобиографии йога” Парамахансы Йогананды, которую, как сказал Джордж, сам он прочитал семь раз.

Выйдя из студии после еще одной ночной сессии, он помог едва стоявшему на ногах Филу Спектору забраться в лимузин, а затем подошел к стойбищу “ошметков”, опустился на замасленный бетон рядом со спальным мешком Кэрол и завел с ней продолжительную беседу. Казалось, ему нравится ее техасская прямолинейность: при всей почтительности к кумиру, свойственной всем “ошметкам”, она все же не побоялась отчитать его за грубости, которые он допускал в отношении ее и ее подруг, или за непрерывное курение, от которого не могла избавить никакая медитация.

Когда то, что делал Джордж на Эбби-Роуд, – что бы это ни было, – временно переместилось в студию Trident в Сохо, охотничий инстинкт “ошметка” немедленно привел ее туда же вместе с одной из родственных душ по имени Кэти. Когда Джордж вышел передохнуть, причем без обычного прикрытия роуди, вдруг оказалось, что они среди бела дня отправились на прогулку с битлом, на которого никто в толпе не обращал никакого внимания. Казалось, его особенно интересуют визитки секс-работниц, налепленные изнутри телефонных будок, и он с легкой ностальгией говорил, что они напоминают ему гамбургскую Репербан.

Восьмого июля его мать Луиза умерла от рака мозга в больнице общего профиля в Уоррингтоне в возрасте всего лишь пятидесяти девяти лет. Его отец Гарольд лежал в той же больнице с язвенным дерматитом, и Джордж, поочередно навещая родителей, уверял каждого из них, что второй идет на поправку – хотя в случае Луизы это с каждым разом звучало все менее убедительно.

Четвертого июля, в день, когда “Something” получила премию Новелло, он приехал навестить мать в последний раз и оставался у ее постели до самого конца. Еще в момент его рождения она предсказала, что он “вырастет особенным”, она рискнула семейным бюджетом, чтобы подарить ему гитару его мечты с настоящим вырезом, она сидела с ним до поздней ночи, пока он бился над своими первыми аккордами – и она так любила его битловскую славу, что повесила его фотографию в полный рост, с челкой и в пиджаке без воротника на верхней площадке лестницы, чтобы каждый посетитель мог ею восхититься. И последний жестокий удар, который нанесла ей болезнь, заключался в том, что она перестала узнавать