Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Знаками даю знать мальчишу, чтобы он подождал меня. Я вернулся в палатку и принес ему хороший мешок из-под перевязки, мешковина которой перед дерюгой кажется парчой… Жестикуляцией мы договариваемся, что из мешковины мальчуган сошьет себе рубашку.

Обрадованный, он бережно сложил мешковину. Как драгоценный дар. И из опасения, что я могу передумать и возьму свой дар обратно, по-детски тепло улыбаясь, он стал быстро удаляться.

Я гляжу на пышную природу и убогую дерюгу мальчиша и вижу, какое же счастье несет наша Красная Армия румынскому народу, то стонавшему под игом туретчины, то стонущего под гнетом бояр.

Видимо, я глубоко задумался, потому что вздрогнул, когда до слуха моего донесся звук стонущего металла. И острой болью отозвался в сердце. За первым ударом последовал второй, третий. И скоро единичные удары сменились перезвоном 5–6 колоколов, еще более щемящим сердце. За все 58 лет своей жизни я не слышал такого перезвона. Он звучал, как стон. Как жалоба на боярскую власть. Трудно забыть такой звон.

Далеко от меня, направо, я увидел небольшую невысокую деревянную, обшитую досками серенькую церковку со звоницей. Церковка располагалась на середине холма, среди бедной для Румынии зелени деревьев и кустарников. К церковке тянулись тоже серенькие старушки, преодолевающие с посошками в руках трудности подъема к церквушке. А когда собрался народ, из церкви вынесли хоругви и начался Крестный ход – молебствие. О чем? Видимо, Антонеску[224], терпя поражение за поражением, решил прибегнуть к последнему средству – просит Всевышнего ниспослать ему спасение…

Чудесное утро. И, если бы я был художником, я методом социалистического реализма без слов, но красноречиво запечатлел бы на большом полотне вопиющие противоречия – реальной жизни и щедроты природы. Чтобы картина могучей силы красок взывала к мщению, ниспровержению, к революции.

А если бы я был композитором, я создал бы чудесную оперу – гимн величественной природе и плодородию земли, на фоне стенания и жалобы металла на людские несправедливости, чтобы этот стон покоряющей мелодией звуков будил и звал народы на баррикады, к восстанию.

В палатку вернулся взволнованный. Но вот примерно около часу дня, когда я был занят выполнением одного срочного наряда для медико-санитарного батальона армии, в палатку вбежал санитар и доложил:

– Товарищ капитан! К вам пришел какой-то румын-старик с мальчиком и они стремятся войти в палатку. Как быть?

– Впустить!

И у старика и у мальчугана в руках музыкальные инструменты. У старика – самодельная бандура, у мальчугана скрипочка. И тот и другой бережно и нежно прижимали инструменты к груди. И, не вступая со мной в переговоры, а только поклонившись, с радостными лицами стали в сторонку и заиграли. Я, конечно, узнал мальчугана, которого встретил сегодня утром. Играя, он сияющими глазами смотрел на меня. На нем был надет подаренный мною мешок, наскоро приспособленный под рубашку – прорезано отверстие для головы, рук. Укорочен.

Мелодию вел мальчуган, старик аккомпанировал. Играли с душой, дружно. Оба были и музыкальными и имели хороший слух. Этот румынский мальчуган поражал своею музыкальностью и мастерской техникой. Играли час, другой. Рукой даю понять, что пора кончать. Но старик покажет на новую рубашку-мешковину на мальчугане, приемном сыне, заулыбается и с новой экспрессией продолжает аккомпанемент.

Мальчугана звали Михаем[225], именем последнего румынского короля. То ли в этом звучала ирония, то ли мальчуган действительно чувствовал себя некоронованным королем со своей скрипочкой и таящимися в ней мелодиями. Скорее последнее.

Мне хотелось взять Михая с собой. Я убежден, что из него вышел бы большой мастер-музыкант. Однако дед категорически отклонил мое предложение.

Концерт продолжался часа три. При прощании мы крепко и дружески жали друг другу руки и улыбка по-прежнему озаряла лицо Михая. Когда я после концерта вышел из палатки, врач Титов обратился ко мне:

– Послушай, Лебедев, что с тобой? Ты загулял? Мы знаем тебя за непьющего. Случилось что?

– Почему ты так спрашиваешь, – отвечаю вопросом на вопрос.

– А музыка?

– Всё просто, – отвечаю. – Пышная цветущая природа Румынии виновата. Я захмелел от аромата яблонь, слив…

… Галина Калякина сегодня нажарила блинчиков, чтобы достойно отметить день моего 58-летия.

Это был в общем чудесный день. Памятный. Впечатляющий.

Комсомолка Валя Гагаева

Конец января 1943 г. Наш эшелон медленно продвигается в сторону Ельца. Одна бомбёжка сменяется другой. Я лежу в штабном вагоне, раненный пулей навылет. Штаб Эвакоприёмника № 164 и мой аптечный склад расположились в пульмановском вагоне. Склад занял одну половину вагона, штаб – другую. В помещении штаба уютно и тепло. Мы завесились теплыми ватными одеялами и к ним прибавили ещё утеплитель от палатки УСБ-41, вставили две оконные палаточные рамы.

Вот тут-то я и увидел впервые Валю Гагаеву[226]. Она ехала в этом же эшелоне, но в другом вагоне. В наш вагон Валя пришла во время стоянки, проведать своих подруг, молодых врачей Аню Ледневу[227] и Люсю Михалёву[228] (Микалёву? – неразборчиво. – В.Л.). Валя – высокая ростом. Брюнетка, с очень крупными блестящими глазами, в которых одинаково светились и тепло материнской ласки и глубокая печаль.

Валя с Аней и Люсей подошла ко мне, ласково поздоровалась, улыбнулась, взяла мою руку и послушала пульс. Я чувствовал приятное тепло Валиной руки, и от этого окружающее казалось и более интересным, и более содержательным.

В последующие дни, когда рана хорошо заживала, Валя очень часто приходила к нам в вагон, брала обычную гитару и под её аккомпанемент задушевно пела народные русские песни.

Незабываемо нежно пела Валя песню про «Рябину» Сурикова. Мотив и слова импонировали нам. «Рябина» стала самой любимой песнью в нашем походном репертуаре и скоро мы вдохновенно пели её всем нашим наличным составом, без различия рангов, начиная с ординарца рядового Гришина[229] и кончая военным врачом 2-го ранга Федуловым[230], обычно сухого администратора.

Мы любили слушать пение Вали, и для нас её приход всегда являлся большим праздником. Я ни слова не говорил с Валей. Издали смотрел на неё, слушал, затаив дыхание, её мелодичный голос и тщетно пытался прочитать в её глазах причину грусти.

Как-то в пути эшелон остановился в поле. Понятное волнение вызвала у нас оказавшаяся длительной загадочная стоянка. Почему стоим в поле? Что-то произошло впереди нас? Но ведь перед нами идёт эшелон армейской базы, в котором немало товарищей-однополчан. Томительное ожидание прервано появлением в вагоне товарища Недбая. Его повесть была печальной.

Шедший впереди эшелон нашей армии подвергся около ст. Столбовая, под Ельцом, жестокой бомбёжке. Одна из бомб попала в вагон, в