Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

на запад, на Болотону, за Прут, в Румынию. Прошла быстрокрылая кавалерия – гроза врага. Прошла пехота. Конечно, с оркестрами, песнями. Целый день с раннего утра до поздней ночи на улице – движение больших людских масс. Длинной, бесконечной лентой текут весь день потоки мобилизованных в районах бывшей оккупации – хороший людской боевой материал – молодые, здоровые. Мобилизованные идут пока в своих одеждах, с мешками, палочками.

16 апреля, в первый день Пасхи, наша «Летучка» выехала по маршруту Бельцы – Болотино – Биволари.

Едем по очень складчатой местности. Горы и горы. А воздух особенный, прозрачный, открывает широчайшие далекие горизонты. Легкий, ароматный, бодрящий. Наши «студебекеры» то, пыхтя, преодолевали подъемы, то стремительно мчались по мягкому уклону. Редкие, но большие села – 2–3 тысячи домов. Сёла очень живописно раскинулись на перекрещивающихся холмах. Нет и в помине соломенных или деревянных крыш. Черепица или оцинкованное железо. Хаты нарядные: голубые, розовые, белые, зеленые из глино-соломенного самана, непременно на две половины – летнюю и зимнюю.

В дни освобождения Красной Армией Бессарабии от фашистских захватчиков, совпавшие с Пасхой, толпа особенно разнаряжена. Костюмы мужчин и женщин поражают своей яркой пестрой красочностью. Ребятишки в таких костюмах из таких красок, что их толпа кажется каким-то замечательным цветущим подвижным газоном.

Весна. Тепло. Но на головах мужчин преимущественно серые высоченные папахи. Кто помоложе – в фетровых шляпах, в цветастых галстуках.

Болотино встретило нас бесшабашно бравурной ритмичной музыкой. На городской площади, на эстраде играл самодеятельный оркестр бессарабцев: флейта, гобой, скрипка, труба, барабан и еще какой-то национальный инструмент. Музыканты в папахах или широкополых шляпах с большущими цветными галстуками на шее, как и подобает настоящему служителю искусства. Их широчайшие шаровары подобраны в яркие красочные узорчатые чулки.

А перед эстрадой, на голой земле, – босые, в разноцветных, складками юбках, развевающихся от стремительных движений, темпераментно танцевала пара молдаванок: молодых, грациозных, черноглазых, с смуглыми лицами, красными от самой матери-природы сочными губами и жемчужным оскалом зубов. Горящий блеск глаз, радостные улыбки, грациозно извивающееся тело – живописная картина в день освобождения Бессарабии от фашистского рабства.

И тут же, около эстрады, стоит древний старик. Он в рваной одежде, бородатый, седой, как лунь. Он опирается на палку и смотрит на праздничную толпу. И грусть, и радость светятся в его глазах, задумчивых, но все еще с живым блеском.

– Чего, диду, затуманился?!

Ласковая улыбка осветила лицо старца.

И какая же простота нравов! То гобой бросил играть – устал, передышка. То скрипка замолчала – жажда одолела. То любимая девушка что-то должна пошептать флейте на ухо. Так попеременно отдыхают музыканты, беспрерывно играющие здесь уже не один час, видимо, на общественных началах, из горячей любви к искусству, к умеюшему веселиться народу.

Весенне ласковое солнышко, бравурная музыка, танец восторженной радости, черные блестящие глаза грациозных в танце молдаванок, ранне-весенняя поросль яркой зелени цветов, – так Бессарабия празднует свой праздник освобождения родной плодоносной земли от фашистских захватчиков, праздник воскресения страны к новой жизни.

Это было в Язул-Ноу[221]

27 апреля 1944 г. Ясул-Ноу, ясское направление.

… Трудно сказать, отчего я проснулся в это утро так рано. В палатке тихо. Затишье на фронте. За медикаментами из частей к нам пока не приезжают.

Воздух в палатке легкий, пахучий. Понемногу прихожу в себя и начинаю разбираться в окружающем. Люб, очень люб мне воздух в палатке. Люб он мне и в жаркие дни, когда в палатке стоит приятная прохлада. Люб он и в длинные дождливые осенние ночи, и в зимнюю стужу, и в буран, когда чудесная спутница походной жизни – железная печурка делает воздух палатки теплым.

Сквозь брезент палатки пробиваются предрассветные лучи. Мирно похрапывают санитар Куликов, фармацевты Галина, Недбай.

Надеваю рабочий халат и выхожу из палатки в сад. И тут только я понял, что разбудило меня в этот ранний утренний час.

Едва откинул полог палатки, как на меня пахнуло утренней свежестью, смешанным ароматом плодовых деревьев и самыми разнообразными звуками утреннего гимна ликующей вешней румынской природы.

В полном цвету яблоньки, усыпанные сплошь светло-розовыми лепестками на раскидистой многоствольной кроне. Цветет слива, мягко выделяющаяся своими нежными со светло-зеленым отливом цветками, с едва заметными, кое-где проглянувшими листочками. Широко открытыми глазами цветов смотрят на окружающий мир груши.

Гудят пчелы. Их очень много. Поют птицы. Разноголосое пение их торжественное. Слабый, еле ощутимый ветерок чуть заметно шевелит листочками.

Все в природе празднично. Разряжено. Цветет. Благоухает.

Из деревни Язул-Ноу доносятся редкие звуки лениво лающей собаки. Изредка слышится пение петуха. И ни один звук выстрела не разрывает царящую на празднике природы тишину.

Высоко в воздушном океане, распластавшись на просторе, царственно парят три аиста, как дозорные часовые патрулируют округу, любуются цветущими садами, манят своей свободой и привольем[222].

Я вышел на опушку сада, где проходит дорога в другую часть деревни. Чарующая панорама открылась перед моими глазами.

Впереди – длинный пологий склон горы, характерный для рельефа северной Румынии. Очень красочным пятном, почти под самым гребнем склона стоят рядом, невдалеке друг от друга, в весеннем наряде абрикос и слива. Будто жених с невестой, разряженные один в розово-фиолетовые одежды, другая в белом венечном одеянии. Немного пониже широким узорчатым зеленым полотнищем раскинулся виноградник – свидетель плодородия почвы и благодетельных лучей ласкового солнышка. А еще ниже пасется большая отара овец с длинным руном, в большинстве белого или золотисто-шоколадного цвета. Отара подвижной живой массой передвигается с места на место. Два пастуха в высоких овечьих папахах золотистого руна, с высокими дубинками охраняют стадо.

И все это видимое мне говорит об изобильной, щедрой природе Румынии, о сказочных возможностях…

Налево по дороге показалась маленькая фигурка, как положено, в большущей овчиной папахе и в странном одеянии. Это идет мальчик лет 10–12. Он одет в рубище, – в дерюгу, рваную, накинутую на плечи, без рукавов, подпоясанную верёвкой. Рваные штанишки по колено. Они дополняют нищенский наряд. Малыш бос. Зато улыбка мальчугана – беспечно лучезарная, точно бы это был один из самых счастливых смертных. Это не улыбка подобострастного раба, а улыбка духовного богача, чувствующего себя независимым и от властей предержащих, и который выше мелочей нарядов. Мальчуган остановился передо мной. Он безмолвно улыбается мне. Я улыбаюсь ему. Его глаза, изумительно выпуклые и черные, как у негра, смотрят приветливо и говорят о богатстве внутреннего мира мальчугана. Невольно вспоминается Франциск Ассизский[223] с его теорией радости. Совершенной, независимой от благ мирских.

Я потрогал дерюгу мальчугана. Покачал головой в знак изумления, а он доверчиво смотрит на меня