Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

котором ехали офицеры армейской базы. Из всех них только один остался невредимым, политработник Будько[231], и только потому, что провалился в пробоину в полу и сумел выползти из-под вагона. Другой был тяжело ранен. Остальные или убиты или ранены, но не успели или не смогли выскочить из вагона и сгорели.

Когда появился в вагоне товарищ Недбай, Валя пела, но при первых же словах о бомбёжке замолкли струны гитары, замолчала Валя, и крупные слёзы катились по её лицу…

Второй раз я встретил Валю уже в конце июня 1943 г., в канун Курской битвы, когда мой склад и госпиталь № 5213, в котором работала Валя, стояли в дубовой роще, в распадке недалеко от деревни Оклино. Наша армия готовилась к июльскому наступлению в Понырском направлении. У нас шла горячая подготовка к большим операциям. Работали не покладая рук, так как понимали, что если противнику удастся прорваться от Орла и Белгорода к Курску, мы окажемся в «мешке».

…Лесная роща. Глубокая балка с вьющейся змейкой дорогой. Задумчивые темно-зелёные густокровные величественные дубы с огромной армией соловьёв, которые по ночам спать не дают. Стройные осинки, с красно-рубиновыми листочками на вершинках, – признак больной сердцевины.

…Тропинка ведет в гору, к палатке УСТ-41. В палатке отделён уголок – «кабинет», он же спальня, он же приёмная, он всё. Походный столик с походной крышкой. На столике «скатерть» – простыня и три больших букета полевых цветов – знак любви и уважения к обитателю палатки. Букеты стоят в «вазах» – жестяных коробках из-под консервов. Астры белоснежные, скабиозы, иван-чай, колокольчики, подмаренник и кое-где чудные розовато-красные глазки полевой гвоздики. И еще большая ветка дуба, с покоробившимися, но еще сохранившими свой зеленый оттенок узорчатыми листьями. Тут же кровать начальника госпиталя (ППГ. – В.Л.) № 5213, врача Марии Алексеевны Бураковой. Кровать-топчан с аккуратно прибранной постелью с белой простынёй. Окошечко с брезентовой крестовиной и отодвинутая оконная рама. Пол земляной, без ковров, без половиков, с светло-светло-зеленой вытянувшейся к свету травой на невытоптанных местах.

Буракова пережила ужас отхода Красной Армии от Ржева, была ранена и раненой долго лежала среди раненых, будучи не в состоянии передвигаться.

Мы сидим с Марией Алексеевной на самодельных фанерных табуреточках. Разговор не клеится. Ждём прихода Вали Гагаевой.

Вошла Валя, поздоровалась и вопросительно своими большими глазами посмотрела на Марию Алексеевну.

– Ты звала меня, Мария? – обратилась Валя к Бураковой. И тут же, увидевши в руках Марии Алексеевны несколько писем, заметно волнуясь, спросила:

– А это что за письма? Есть мне, Мария?

– Это, Валя, мне пишут о тебе.

– Кто? О чём?.. Ты, Мария, сегодня кажешься мне загадочной. Почему так, Мария?

– Садись, Валя. Ну, а теперь слушай. Пишут о тебе раненые, прошедшие через твои руки. Тепло пишут, Валя, с глубоким чувством благодарности и признательности, как матери или любимой сестре. Благодарят тебя, Валя, за твое чуткое, материнское отношение к ним. И я горжусь тобой, Валя. Честь и слава комсомолу, воспитавшему тебя.

Мария Алексеевна читала письмо за письмом. Валя слушала волнуясь. Но без радости, а со своей неотступной спутницей-грустью, с влажными глазами от тяжелых личных переживаний.

Последнее письмо Мария Алексеевна, не читая, задержала в руках. Заметив это, Валя тревожно спросила:

– Почему ты остановилась, Мария? Читай, или это письмо твоё личное?

– Нет, Валя, – ответила Мария Алексеевна. – Даже если бы оно и было личным, от тебя у меня нет секретов. Нет, Валя, это письмо касается тебя, и очень близко.

– Почему? Что в нём? Неприятное? Ты серьёзна, Мария, значит, оно не радостное? Не томи, Мария, выдержу…

– Да, Валя, неприятное.

И помолчавши с полминуты, Мария Алексеевна добавила:

– Очень неприятное. На, Валя, читай.

И Мария Алексеевна передала Вале помятую открытку, полученную еще вчера.

Валя протянула руку, взяла открытку и, вплотную придвинувшись к окну, стала читать короткие строчки медицинской сестры.

За окном серо. Небо покрыто тучами, и сквозь густолиственную крону деревьев дубравы едва пробивается дневной свет, тусклыми серыми бликами падая на матовую зелень. Малейшее дуновение ветерка, и с крон дубов и осин падают крупные капли. Плачут дубы, плачут осинки, капли шуршат в листве, в траве, неторопливо стучат в крышу палатки.

Валя читает открытку. Минута напряженного чтения, и вздрогнула, чуть слышно ахнула, поникла головой, и одна, две, три… много слезинок скатилось на открытку, на платье военного врача. Вся, опустившись на табурет, Валя тихо плакала.

– Ничего, Валя, – утешала её Мария Алексеева. – Время жестокое. Мы должны быть стойкими.

– Но, быть может, это только предположение, Мария? – пытаясь утешить себя, сказала Валя. – Быть может, простые догадки?

– Нет, Валя. Тут всё ясно: убит. Написано ведь, что похоронен, и даже указано, где похоронен. Значит точно, убит.

Открытка сообщала о том, что убит молодой талантливый врач Сыромятников[232], сын врача-хирурга и матери врача же.

– Ничего, Валюша, – продолжала утешать Мария Алексеевна. – Не тебе одной не везёт. Время страшно суровое. Помнишь, у нас была Людмила, молодой врач? Она убита. И знаешь, как вышло? В её записной книжке был мой адрес. И вот позавчера от её мужа я получила простое письмо: «Я не знаю, – пишет он, – какие отношения были у вас с Людмилой, не знаю, что связывало вас. Но в её записной книжке я нашел ваш адрес и пишу вам. Я думаю, что вы были другом этого милого человека и потому пишу вам, чтобы вместе со мной добром вспомнили Люсю…»

Ветер разогнал тучи. В прорывах облаков сверкнуло солнышко и алмазом заискрилось в каплях дождя на листве.

Валя ушла. Мы долго сидели молча…

…Поздно вечером, когда сгущались сумерки, я пошёл побродить по своей любимой «аллее» ржища, на увале, за дубравой. Вечер тихий, но небо неспокойное. Оно покрыто одиночными и групповыми облаками самых причудливых очертаний, оттенков: темно-свинцовые, рыхло-светлые, серые, с бликами заходящего за горизонт солнца. Одни из них вытянулись над горизонтом. Другие грозным массивом висят над землёй, с рваными краями, в которых можно видеть и заливы, то глубокие, то вытянутые, и перешейки, тянущиеся от материка к полуострову. Эта насыщенность вечернего неба облаками оставляет тревожное впечатление. Не лаской, а скорее угрозой веет от вечернего неба.

Тянет легкий, еле заметный ветерок. Его бы, пожалуй, и не заметить, если бы не мягкое, нежное шевеление колосьев. Покачивание их такое тихое, будто они шепотом передают друг другу какую-то важную весть.

По пересекающей мой путь дороге проскакали два красноармейца и скоро пропали из глаз, растворившись в ржаном море. И больше никого. Тишина. Одиночество.

Стал спускаться по Федоровской балке, и едва сделал один поворот, увидел будто