Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Едва добрались мы до д. Луки, как разразился снежный буран колоссальной силы. За ночь намело снегу выше метра. О нормальном питании говорить не приходится. В общем, голодно. Питаемся сухим хлебом и копченым мясом. Очень хочется выпить хотя бы стакан горячего, крепкого, сладкого чая. За последние трое суток я выпил только полкружки тёплого чая.

Машину, в которой мы спали с Галиной, за ночь так замело, что я еле выбрался, а Галина не решилась выйти. Машину пришлось потом отрывать. Вместе с Петро Недбаем мы зашли в ближайшую хату. Здесь нас, как родных, радушно встретила хозяйка. Налила нам по тарелке жидкой каши, а потом и чайком напоила. Нас изумила такая заботливость и внимание.

– Я дала слово Богу, – сказала женщина, – даже поклялась ухаживать, как за родными сыновьями, за красными бойцами, когда у нас были проклятые. До того они опостылели, изуверы…

Почти сутки бушевал буран. Но вот он стих. Отрыли занесённые снегом машины, вымели снег из машин и 17 марта двинулись в дальнейший путь-дорогу. Ехали целиной, чтобы миновать совершенно непролазную грязь Бараньего поля. Но день-то выдался солнечный, тёплый. Снег таял на глазах. Нам пришлось сделать большой объезд, чтобы миновать страшное для шоферов Баранье поле.

Но и объезд оказался очень тяжелым. За весь день до вечера мы едва сделали полкилометра и заночевали в поле. Не мы одни. Всё Баранье поле было порыто погрязшими в топи чернозема машинами. Но за ночь подморозило. Товарищ мороз сковал грязь, и утром, будто в какой волшебной сказке, машины одна за другой «воскресали», загудели моторы, задымились дымоотводные трубы. Машины выходили из оцепенения и направлялись в сторону села Медвин. Но наши машины стояли. У одной из машин расплавился подшипник, и ещё вчера в Медвин ушёл шофер Шабанов[210] за новым подшипником.

В ожидании возвращения Шабанова мы поставили на землю железную печку, приделали небольшую трубу, напитали вату отработанным маслом из картера – его всё равно надо было выливать – и среди поля задымилась труба нашей полевой «Фабрики-кухни». На печке появились большие ломти картошки, а когда её перевёртывали, она румяной поджаренной стороной дразнила до невозможности аппетит. Поставили на печку чайник и котелки со снегом. Вся поверхность печки оказалась использованной. И не прошло и полчаса, как мы приступили к пиршеству: пили горячий, ароматный, сладкий чай, а через час-полтора подоспела и каша. То-то мы радовались. То-то мы ликовали, позабыв все невзгоды. К тому же Галина измазала своё лицо подгорелой картошкой и своим видом комика из детского цирка вызывала дружный хохот. Хорошо хоть на минуту забыться! Забыть, что нет писем от родных и друзей, нет газет. Нет радио. Одичали…

Пока ремонтировался наш «студебекер», я с Петро Недбаем пошёл в село Баранье поле. Здесь нас покормили горячим гороховым супом с хлебом. Тут же меня постриг случайно встретившийся бывший председатель Лисянского сельского совета, пробиравшийся теперь из эвакуации на старую работу.

Мы так застряли в грязи, что целых 13 суток простояли на Медвиной горе. Продовольствие у нас вышло, и я ходил пешком в Кошеватое за пайком. Сухой паёк нам дали на 10 дней. Когда возвращался обратно, неожиданно около дер. Луки встретил тов. Старикова[211], связного Эвакоприёмника № 164. 5 марта он был направлен с пакетом в санитарный отдел армии. Заодно тов. Стариков захватил письма товарищей, чтобы сдать на полевую почту. Старикову пришлось догонять санитарный отдел. В Бужанке, куда был направлен Стариков, санитарного отдела он не застал, так как тот передислоцировался в Маньковку. Когда же Стариков добрался до Маньковки, оказалось, что санитарный отдел уже в Ямполе, на бессарабской границе. Стариков пробрался за Умань, километров за сто, и вернулся, считая бесполезным гоняться дальше за санитарным отделом.

В дороге он встретил Полевую почту, но начальник почты Любич[212], в дальнейшем, когда мы были в Германии, арестованный за махинации с посылками, отказался остановиться. Стариков и писем не смог сдать, и свежей почты не получил.

К вечеру 23 марта (1944) на выручку нас подошли два американских тягача. Но тягачи, несмотря на их широкие гусеницы, оказались бессильными вытянуть нашу машину из грязи. Гусеницы тягача уходили на метровую глубину в раскисшую землю.

Мимо нас идут и идут машины. Идут и пешие люди. Сегодня мимо нас прошли женщины. Они переносят на руках госпиталь: носилки, столы, бельё. Вьюком на лощадях перевозятся перекинутыми через седло бутыли с жидкостью.

Спим с Галиной вдвоем в кузове, на перевязке. Петро с Шабановым уходят на ночёвку в Медвин. Лаз в кузов завесили утеплителем от палатки. От ветра защитились, а вот от мороза не можем. Полушубки на ночь снимаем, и обязательно разуваемся. Иначе ноги замерзнут. Закутаемся полушубками, ватными одеялами, и спать можно, тепло. Освещаем своё жилье трофейной немецкой «летучей мышью». Днём слушаем песни жаворонка. Сидим в кабине, мечтам предаёмся, конечно, радужным.

Почти каждый день хожу в ремонтную «Летучку». Она застряла ниже нас метров 700–800. В «Летучке» есть примус, печка. Сварю там кашу, заверну в ватное одеяло, вскипячу чайку и на свою стоянку, обедать с Галиной.

У нас появились соседи – полуторка. У неё пробило блок. На полуторке трое молодых солдат, пензяки, рождения 1926 г. Это связисты: подвешивают провода, восстанавливают животворную связь. Один из солдат в шинели. Двое других в ватниках. Но что же это за шинель?! По размерам она на высокого рослого парня и поэтому болтается на пензяке, старая, рваная, в больших пятнах смазочного масла. Ребята черные от копоти и масла. Руки будто бы в черных лайковых перчатках. Но что значит молодость! Ни ветер, ни мороз им нипочём. Ребята в прекрасном настроении. Очень активны. На свою аварию смотрят, как на преходящее явление. Ни хлеба, ни какой-либо другой пищи у ребят нет. Нет и табаку. Их часть далеко. Питаются в деревнях, чем Бог послал. У них почти всегда шумно, весело.

К вечеру прибавился еще один сосед – солдат-возница на паре запряженных в повозку коней. Солдата привлёк наш костёр. В дороге солдат уже 12 дней. Никак не может догнать свою часть. Я заговорил с ним о кормах для коня. Как он достает корм?

– Вот, просяная солома, – ответил солдат. – Овса? Овса нет. В одной деревне присмотрел было куль овса, а наутро на мою долю осталось фунтов 30. Вот ими и довольствовал своих коней. А теперь овёс вышел… Ну, ничего. Кони мои добрые. Один