Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Глава 9. По правобережной Украине и Бессарабии

В камере смертника

Вчера, 5 февраля 1944 г., наша 2-я гвардейская танковая армия вступила в бой по уничтожению окруженной вражеской группировки в районе Корсуня Шевченковского. Здесь героические танкисты встретились со свежими резервами эсесовской дивизии «Викинг», – последним, что осталось у Гитлера в роли надёжной и боеспособной части. Дивизия была в основном укомплектована ярыми нацистами из гитлеровского союза молодёжи. Настроение у нас очень приподнятое. Ждём добрых вестей. В Дзюньках стоит сплошной гул и лязг от гусениц танков 2-й танковой армии, сплошным потоком идущих на фронт.

Вечереет. Наша часть занимает здание школы. Раненые, прибывающие в Эвакоприёмник, и товарищи, приезжающие за медикаментами, наркотикой, перевязкой и другим имуществом боевого обеспечения, рассказывают о высоком боевом настроении наших частей и о гитлеровцах, дерущихся с безумием обреченных.

В нашем коллективе Александра Ивановна Кирпичёва[193] и её дочка Лора[194]. Они обе работают у нас медицинскими сёстрами и своей самоотверженной работой заслуженно пользуются всеобщей любовью и уважением.

Они пережили очень тяжелую трагедию, связанную с судьбой мужа и отца Константина Павловича Кирпичёва[195].

Кирпичёвы работают в Эвакоприёмнике № 164 со дня освобождения г. Севска 2-й танковой армией.

Жила дружная советская семья в Севске. До войны Константин Павлович работал бухгалтером. Но вот разразилась война. Севск занимают немцы. Семья Кирпичёвых в тревоге: что делать? Решение этого сложного вопроса подсказали обстоятельства. Константин Павлович пока не вызывал у немцев никаких подозрений. Доверие к нему ещё более укрепилось после того, как Кирпичёв согласился работать у немцев следователем. В следователе «по особо важным делам» немцы очень нуждались. Жители Севска встретили немцев очень сдержанно. В этой затаённой сдержанности немцы чувствовали глухую ненависть к себе, которая нет-нет да и проявится либо в убийстве оккупанта, злодеяниями своими переполнившего чашу человеческого терпения, либо в дерзком налёте партизан на отряд, обоз, склад.

Следователь нужен был до зарезу, и непременно из местных жителей. Кирпичёв попался под руку в самую пору. Мне не удалось установить, по чьему заданию Кирпичёв пошёл работать в гестапо.

Кирпичёв вступил в исполнение своих обязанностей следователя. К нему на допрос направляются партизаны, советские люди, арестованные по подозрению во враждебных отношениях к оккупантам, или же за активную месть захватчикам.

Допрос у Кирпичёва прошли уже два-три десятка арестованных. Но большинство из них освобождены Кирпичёвым из-под ареста «за отсутствием улик». Освобожденные покидают Севск. Но в дальнейшем некоторые из них снова оказываются в руках гестапо, будучи захвачены среди народных мстителей – партизан.

В результате таких обстоятельств гестапо берёт под подозрение следователя по особо важным делам. Кирпичёв арестовывается. Ему приписывается обвинение в том, что он, «втёршись в доверие к немецкому командованию, оказывал активное содействие партизанским отрядам». Для устрашения населения немецкое командование устраивает над Кирпичёвым и двумя его товарищами суд.

Разбор дела длится пять суток. Жена Кирпичёва – Александра Ивановна, поражённая арестом мужа и грозящей ему виселицей или, в лучшем случае, расстрелом, слегла в постель. Она хорошо знала, что мужу не оправдаться.

И действительно, всем троим обвиняемым вынесен смертный приговор – расстрел. Но так случилось, что суд дал на обжалование приговора 76 часов.

Родственники сопроцессников Кирпичёва едут немедленно с жалобой на приговор в с. Локоть, за 70 километров, к бургомистру – изменнику Родины и предателю Каменскому[196]. Каким-то путём – говорят, что путь этот был простым – подкупом, родственники сопроцессников Константина Павловича добиваются отмены смертного в отношении их, с заменой властью самого Каменского расстрела 10 годами тюремного заключения. Эта радостная весть тут же стала известна и семье Кирпичёва. Его дочка Лора по заснеженной дороге мчится с оказией в Локоть, к Каменскому.

Пред объездом Лора добилась личного свидания с отцом-смертником. При прощании ей удалось шепнуть ему, что она едет сейчас же к бургомистру Каменскому, который в отношении его сопроцессников заменил расстрел заключением на 10 лет, и что надо всеми способами оттягивать приведение приговора в исполнение. Надо уложиться в установленный срок для обжалования.

Доподлинно, конечно, никто не знает, но нетрудно себе представить весь жуткий драматизм переживаний Кирпичёва, перед которым открылась перспектива остаться в живых, пусть даже за тюремной решеткой. Он верил в конечную победу Красной Армии. Но срок! Срок истекает. Бесстрастные часы отсчитывают минуту за минутой, час за часом.

…Лора в Локоти. У бургомистра Каменского. Всю силу дочерней любви к отцу вложила Лора в мольбу перед Каменским. Плачет. Умоляет. Уговаривает Каменского. Но он неумолим. Отказывает. Время идёт. Лора с новыми мольбами. Каменский непреклонен. Но вот, наконец, Каменский сдается. Расстрел заменяет также 10 годами тюремного заключения. А срок приведения приговора в исполнение истекает. Каменский пишет телеграмму в Севск об отмене приговора. Лора торжествует. Ещё бы!

Каменский даёт телеграмму адъютанту, чтобы немедленно отправить её в Севск. Адъютант докладывает, что телеграфные провода перерезаны. Телеграф не работает. Отправить телеграмму нет возможности.

Лора, окрылённая было надеждой на спасение жизни отца, снова в отчаянии. Снова слёзы, мольба, унижение ради спасения отца. Каменский посылает нарочным приказ об отмене казни Кирпичёва. Лора также спешит в Севск. До истечения срока для обжалования приговора остаются считанные часы.

Мучительные часы переживала Лора в дороге. Она торопила нарочного.

А Кипичёв в камере смертника. Камера совершенно пустая, даже без табуретки, без койки. Стены камеры окованы железом. Моральные страдания усиливаются физическими. Каждая минута на счету. То озарит спасительная надежда на успех Лоры. То кажется, что часов не хватит. Кирпичёв ходит из угла в угол. В изнеможении опускается на пол. А время идёт…

Но вот загремел железный засов. Спасенье? Расстрел? И радость, и ужас – одновременно парализуют мозг.

Всё ясно. Пришли двое вести на расстрел. Срок для обжалования истёк… Эти двое знают Константина Павловича, и он знает их. Константин Павлович умоляет подождать хотя бы час. Мольба трогает. Решают подождать. Уходят…

Тянутся тяжелые, но быстрые минуты. Снова гремит железный засов. Снова – и радость, и ужас неизвестного – мгновенно сменяют друг друга.

Пришли те же, двое, с тем же – на расстрел. Лора опаздывает.

И снова Константин Павлович молит, уговаривает, напоминает о прошлом. Удалось уговорить. Ушли…

Надолго ли?

Железный засов гремит в третий раз. Те же двое. Те же мольбы, слёзы, уговоры. Всё повторяется ещё раз. К счастью, и на этот раз те двое сдались. Отсрочили своей властью. Сжалились.

И снова мучительное одиночество. Железом окованные стены.