Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Там, в лесу, под ясным небом, при свете солнышка, у трёх берёз с сосёнкой, я уже принял раз и навсегда, до самой своей смерти, присягу – не щадя жизни защищать Родину.

И на фронт я пришёл сознательно, по велению сердца, добровольцем. Конечно, не для того, чтобы в трудный момент показать Гитлеру пятки.

И там, в Обухово, в тёмную осеннюю непроглядную ночь я принял клятву пожизненной сыновней верности и служения своему народу, своей Родине, которую я люблю. И за ягельные мхи северной тундры, и за гигантские эвкалипты юга, за речушку Нищенку в Москве, и за могучую величавость вод Тихого океана у берегов Владивостока.

Я остановился на минуту в смятении: не вернуться ли, чтобы сказать: «Товарищ подполковник, я не всё высказал. Да всего мне и не высказать в сей час. Только вы будьте благонадёжны. Не вернусь, пока жив, домой, пока фашистские лиходеи не опустятся на колени перед Красной Армией».

Но я не решился вернуться, о чём впоследствии не раз сожалел…

Вячеслав Шишков завидует

Моя дружба с Вячеславом Яковлевичем Шишковым[177] имеет большой стаж, примерно 30 лет. Дружба нежная, душевная, крепкая, как сталь. Нас роднит любовь к сибирским просторам, таёжной глухомани, величественному течению полноводных рек, неповторимым красотам священного озера-моря Байкала, с его красавицей-дочерью Ангарой.

Впервые мы встретились в 1911 г. в Петербурге, в Сибирском клубе, организованном депутатами-сибиряками 4-й Государственной Думы Н. В. Некрасовым[178], С. В. Востротиным[179], Н. Л. Скалозубовым[180], В. И. Дзюбинским[181], Т. О. Белоусовым[182] и бывшими ссыльными этнографами Л. Я. Штейнбергом[183], А. И. Макаренком[184] и Э. К. Пекарским[185].

Мы быстро сблизились с Вячеславом Яковлевичем, и родство наших душ сказалось во взаимно ласковых обращениях. Я звал его Вячеславушкой, он меня Егорушкой. В Великую Отечественную войну мы поначалу потеряли друг друга. Будучи на фронте, в 1942 г. я наугад написал Вячеславушке письмо. С таким адресом: «Ленинград. Писателю В. Я. Шишкову». Прошёл год. Пошёл уже второй, и я потерял надежду связаться со своим другом.

Письмо долго блуждало, и Шишков получил его, уже выбравшись из блокады (Ленинграда. – В.Л.). От тотчас же ответил мне письмом, датированным 7 ноября 1943 г. (годовщина Великой Октябрьской социалистической революции 1917 г. – В.Л.).

«Дорогой Георгий Иванович! – писал Шишков, – как я рад, что ты, «пропавшая грамота»[186], нашёлся. Спасибо тебе за поздравления, и тебя в свою очередь поздравляю с Киевом[187]. Из Ленинграда с семьёй уехал в апреле 1942 г., перенеся ужасную блокадную зиму. Живу в Москве. Год и два месяца жил в гостинице «Москва», прогорел. Теперь, с июля, дали квартиру.

Заканчиваю второй том «Пугачёва» – печатается в журнале «Октябрь». А первый издаётся в Москве. «Угрюм-река» выйдет в Ленинграде в феврале будущего года, 4-м изданием. В г. Пушкине (Д. Село) всё, что всю жизнь копил, бросил к чёрту. Остался голый, ну и наплевать. Жаль только брошенного архива и музейных вещей. Пиши, Егорушка. Любящий тебя Вяч. Шишков»[188].

А ещё, меньше, чем через месяц, 1 декабря 1943 г. Вячеславушка прислал мне на фронт более подробное письмо, из которого я опускаю только некоторые детали, имеющие чисто личный интерес.

«Ну, вот, дорогой Егорушка, – пишет Шишков, – и мне приспела пора поздравить тебя, звездоносца, с прекрасным орденом «Красная Звезда». Крепко-накрепко тебя обнимаю. Ты, очевидно, всё такой же Геркулес, как и в 30 лет. Это удивительно, что в сравнительно пожилом возрасте, добровольно бросился на защиту Отечества! Не всякий на это горазд! Честь и слава тебе!

Живу я с своей женой, Клавдией Михайловной[189], 17 лет, но потомства, кроме разных «Пугачёвых», «Угрюм-реки» и проч., не имеем. Ещё родной брат жены с нами, человек военный. Помещение (в Доме писателей) тесноватое – две комнаты – маленькая и побольше, чудесная кухня с газом, топят хорошо, электричество без счёту. В третьей комнате живёт посторонняя нам женщина, с ней мать. Но живём без собачьих склок. Получаю паёк, такой же, как и академики СССР, питаемся чудесно. Но не жирею: потерял в блокаде 23 кило, накопил 5. Да и отлично. Легче ходить. Возле нас открылось метро, так что мы соединены великолепно со всем московским миром, а главное с театрами, до которых я – охотник.

До хорошего будущего вряд ли дотяну: много работаю, много курю, иногда выпиваю по махонькой, мало дышу свежим воздухом.

Гони скорее немцев вон, подтягивай им пятки к затылку, да и за мирное житие! Парк под Москвой, комнатка, да ведь это же великолепно! С какой радостью встречу тебя. Ты человек широкой ласковой русской души, мне всегда было возле тебя тепло и не страшно. Сначала пришлю тебе повесть «Прохиндей», а затем первый том «Пугачёва» – одна за другой книги выйдут в декабре. Твой Вяч. Шишков»[190].

Приведу ещё одно письмо, от 11 октября 1944 г.

«Дорогой Егорушка! – пишет незадолго до смерти Вячеславушка. – Очень редко получаю от тебя цидулки, да и отвечаю не аккуратно. Как я завидую тебе и как жалею, что не в твоём я возрасте и лишён счастья поклониться белу свету. Ау! Ничего не поделаешь. Я всё еще живу на даче, сегодня прямо-таки роскошный, чисто крымский день! Много гулял. Работаю хорошо, но ужасных размеров выходит «Пугачев» – первая книга вышла в 42 листа, вторая же больше 60 (1 авт. лист = примерно 40 000 знаков или 24 страницы формата А4. – В.Л.). Как трудно удержать внимание читателя на протяжении всего романа!

Почему-то вдруг вспомнился Владимир Иванович Ковалевский[191] и наша жизнь с тобой и с ним в Москве в тяжелую пору. Как славно, с горячей едой, с камином в ледяной комнате, с песнями. Помню, я что-то читал весёлое. Ну, до свиданья, друг! Да хранят тебя силы небесные! Твой Вяч. Шишков»[192].

Надо ли говорить, сколько радости доставляли мне письма Вячеслава Яковлевича. Сколько бодрости и новых сил вливали они в душу.

Весть о смерти Шишкова тяжёлой утратой родного друга отозвалась в сердце. И дал я себе слово, по возвращении в Москву, посадить на могилке Вячеславушки пышную розу.

Будучи на фронте, я вёл обширную переписку с друзьями в тылу. Я считал это своим долгом, так как положение на фронте, в моей части, я всегда описывал в самых радужных красках, чтобы смягчить естественную боль души о фронтовиках. В то же время и я, в свою очередь, черпал моральные силы в