Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Невыносимые страдания. Нервы предельно напряжены. Идет будто самая азартная из всех азартных игр на свете, игра на жизнь или смерть. Близится рассвет. Близка неминуемая развязка. Лора, Лора…

Засов гремит в четвёртый раз. И те же двое. Ни уговоры, ни мольбы не помогают.

– Помилуй, – говорят, – Константин Павлович. Мы ведь тоже люди подневольные, не от своего желания… Собирайся! Пойдем! Скоро светать будет. При свете, сам понимаешь, неудобно… Пошли!..

…Знакомая Кирпичёвых служила в тюрьме. Она знает, что истекает срок обжалования, видит, что близок рассвет, а Лоры нет и нет вестей от неё. Решила всю ночь подсматривать за местом, где совершаются казни, и за камерой, в которой томился Константин Павлович. Она видит, вот идёт Кирпичёв. За ним двое. Подошли к месту казни.

– Ну, – говорят, – раздевайся!

Кирпичёв, памятуя наказ Лоры всячески оттягивать казнь, неторопливо, оглядываясь по сторонам, начинает раздеваться.

…Два выстрела в затылок прерывают страдания Кирпичёва.

Гонец опоздал на три часа…

Александра Ивановна пришла в себя через две недели после казни. Лора и соседи скрывали от Александры Ивановны истину. Но Александра Ивановна однажды, перебирая вещи Константина Павловича, убеждается, что некоторых не хватает. Дальше скрывать правду уже не имело смысла.

Александра Ивановна вместе с Лорой решает посвятить свою жизнь служению больным и раненым воинам Красной Армии. И вот всю силу души и сердца вкладывают они обе в это благородное дело.

Горячая ответная любовь и признательность воинов смягчают мучительные думы матери и дочери.

Маршрут: Дзюньки – Медвин – Умань – Бессарабия

1 февраля 1944 г. я выехал из селения Фурсы, что недалеко от Белой церкви, через Сквиру и Новый Фастов в с. Дзюньки Винницкой области. Выехал я один, на санитарке, по приказанию начсанарма, с имуществом боевого обеспечения.

Шла вторая после Курской битвы большая боевая операция по изгнанию, окружению и уничтожению гитлеровцев в районе Корсуня-Шевченковского. Это же была и последняя большая битва с гитлеровцами на нашем 2-м Украинском фронте. 2-я танковая армия с Центрального фронта переброшена сюда, на усиление 2-го Украинского фронта. Эта сложная и напряженная операция потребовала от нас исключительной оперативности, так как здесь фронт представлял дугу с большим радиусом.

Всё основное имущество «Летучки» осталось в Фурсы. Я выехал в Дзюньки на один конец дуги. А мои оставшиеся товарищи по «летучке» вскоре были направлены в другую сторону, в д. Кошеватое, к противоположному концу дуги.

В районе окружения немцев у 1-й танковой армии создалось тяжелое положение, и наша 2-я танковая вступила в бой с ходу. Вследствие дугообразного расположения фронта части санитарного отдела нашей армии оказались разбросанными по фронту и даже изолированными друг от друга, так как прочно налаженной связи не было.

Весь период окружения и уничтожения окруженной арии Роммеля[197] был для нашей «летучки» периодом очень большой борьбы с раскисшим весенним черноземом. Проходи́м был только шлях Белая Церковь – Винница. Поэтому 70–80 км до Дзюньков я преодолел только на следующий день, с ночёвкой в Новом Фастове. Из-за бездорожья 2-я танковая перенесла немало дополнительных трудностей. Тыловые склады вначале застряли в с. Фурсы, а в дальнейшем, при стремительном наступлении армии, когда мы были в Бельцы, склады оказались в глубоком тылу, за 500–600 км от фронта. Однако ещё больше, чем мы, страдали от бездорожья гитлеровцы, о чем свидетельствует бросаемая ими техника при отступлении.

В Дзюньки прибывают преимущественно легкораненые. Полевой Эвакоприёмник № 164, а вместе с ним и я, испытываем большие затруднения с продовольствием. Не хватает мяса. 5 февраля дежурным блюдом были котлеты из конского мяса убитых на фронте лошадей.

К вечеру 5 февраля стало известно, что мы должны передислоцироваться в район ближе к окруженным немецким частям, на юго-восток от Белой Церкви, километров за 40–50. Однако, на наше горе, сильно потеплело, наступила небывало ранняя, по словам старожилов, тёплая весна, и чернозём уже к 6 февраля превратился в непроходимое липкое и густое месиво.

Жизнь быстро почти замерла. Еще вчера ночью слышались и будили ночную тишину гулы – стоны моторов автомашин. Сегодня, и то изредка, можно было услышать лишь громкое понукание коней, еле вытаскивающих из грязи свои ноги. На следующий день вдобавок к нашему горю пошел теплый дождь и ещё больше ухудшил дорогу.

Под нашей горой прочно застряла в грязи большая вереница малолитражных машин. На прицепе у них противотанковые пушки. Полевая почта не работает. В таких условиях выяснилось, что наши танки 34-ки успешно преодолевают грязь. 7 февраля (1944 г. – В.Л.) радующий рёв моторов и лязг гусениц тридцатьчетвёрок разбудил тишину нашей деревни. Танки шли несколько часов подряд, один за другим, до позднего вечера. А ночью по деревне вдруг разнеслась звонкая голосистая красноармейская песнь проходившей на фронт нашей «вездеходной» могущественной пехоты…

В сторожке, в которой я расположился с имуществом боевого обеспечения, как и полагается, есть сторож дядько Роман[198]. Ему 68 лет. Идеология его – законченно антисоветская.

– Придут москали, – говорит Роман, – воны потеснят украинцiв. Колы перевернулась власть – всё перевернулось. Деньги дешёвые. Колгосп тильки заставляет робыть, а вин ничого нэ дае. Працуй да працуй… Голова всего себе наберэ, муки намеле, всьёго дюже богато у его, а у колгоспника нэма ничього. Город все берэ себе, а деревня хучть подыхай. Як колгоспы повелысь, вся жисть тяжела стала. Был председатель сельрады, хороший чоловик, беспартыйный, так ёго угналы на фронт, а здесь зусталыся одны партыйцы… При советской власты агрономы повэлыся. А агрономы супер, да якой то калый и ишо што-то сталы употрэблаты яко удобрэние. Ну тут повэлыса черепашки, кузька-жук и ынши други вредытэлы, а колы удобрылы землю назьмом, так ни черепашэк, ни жукив-укзек, ни агрономов не ведалы та нэ бачылы…

И одним только совершенно доволен Роман:

– Я и жынка моя безграмотны. А щось, шо безграмотны! На що вона грамота трэба?!

8 февраля, возвращаясь с ужина в сторожку, я наблюдал сильно взволновавшую меня картину: на хребте северного холма светились фары 5 машин. Три машины шли с равными интервалами, одна от другой – позади, а две, оторвавшись от них – впереди. И вижу, как машины начинают понемногу пробиваться вперед, двигаясь рывками. Я торжествовал. Значит, дороги становятся проходимыми. Значит, и мы скоро двинемся, включимся в боевую работу, начнётся «нормальная» боевая жизнь.

9 февраля мы наконец получили газету «Правду» и «Красную Звезду» от 31 января. Часов в 10 утра две наших полуторки сделали попытку пробиться к месту нового назначения. Мы радостно провожали уезжавших счастливчиков. Но прошёл всего лишь час, и «счастливчики» вернулись обратно. Для обычных машин дороги непроходимы. Ночью я пробудился