Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941-1945 - Георгий Иванович Лебедев

Возница старательно обил обушком топора колёса от намерзшей большими комьями грязи. Четырехногий «ЗИС» зарылся мордой куда-то в дно повозки, а ленивый – лениво копался в просяной соломе и лениво жевал её, потряхивая по временам поседевшей уже гривой.

Проснулся я с рассветом. Слушаю понуканье коней. Они запрягались. А когда запряжка кончилась, возница двинулся в дальнейший неведомый путь, догонять свою часть. До моего слуха доносились теперь крепкие русские словечки, которыми возница понукал лошадей и тем самым, быть может, согревал и своё продрогшее за ночь в потёртой шинели тело.

И ещё мимо нас пронесли на руках госпиталь. Два вьючных коня. Но вот пришёл и наш черёд двинуться вперёд. 28 марта имущество перегрузили на другую машину и двинулись в путь на Умань, через Лисянку и Звенигородку. 29-го мы были уже в Лисянке. Перед Лисянкой мы проехали поле исторического боя. Это недалеко от Корсуня Шевченковского. Здесь происходили решающие бои по уничтожению окруженной группировки противника.

О начавшейся деморализации среди битых гитлеровцев говорит красноречиво такой факт. В селе Баранье поле крестьяне привезли подобранный на поле боя труп гитлеровского генерала Вильгельма Штеммермана[213], командовавшего одной из Корсунь-Шевченковских группировок. При разгроме гитлеровцам было не до генерала Штеммермана! Случаев, подобных этому, до сих пор не наблюдалось.

Огромнейшие пространства, на которых повсюду разбросаны машины, техника. Это колоссальный музей разбитой техники. Танки застыли в грязи. Одни с опалёнными огнём красными башнями. Другие – с развороченным нутром. Третьи лежат как огромные чудовища, расклёванные свинцом. Стальные чудовища «тигры» с развороченными боками и растерзанным сердцем-нутром, со смиренно опущенными теперь хоботами орудий. Когда-то горделивые самоходные пушки «фердинанд» стоят с покорно и униженно опущенной пушкой-головой. И всюду снаряды, бомбы, мины.

До Звенигородки добрались 30 марта. Это живописнейший уголок Украины. На одном из домиков, стоящих на краю оврага, надпись: «Хозяин Гладков». Это в своё время, в дни нашего мирного строительства, была такая хата, про которую, видимо, Гоголь[214] влюблённо и очарованно писал:

– А и чья это такая размалёванная хата?

Действительно, когда-то это была на самом деле размалёванная хата…

Быть может, «хозяин Гладков» родился в этом доме. Малышом играл в приключенья на дне этого таинственного, сказочно красивого оврага. Взрослым – любовался чарующими картинами далёкого горизонта и золотисто-пурпуровыми закатами; ласково сжимая руку любимой, вслушивался в тихое журчанье вешних ручейков в овраге; вдыхал ароматы-запахи весны и не раз отдавался сладостной мечте-искусительнице о счастье с милой и, вглядываясь в просторные, бескрайние горизонты думал о будущем ридной Украины. Но вот вдруг пришла вот эта коричневая чума, и стоит теперь на краю всё того же оврага «хозяйство Гладкова» без окон, с вышибленными дверями, с брешью в стене от снаряда…

На одной из стоянок – в стороне вышедшая из строя машина. Около машины – весёлый ребячий молодняк. Исследуют, высматривают. На машине торжественная надпись: «Звенигородка – Умань – Берлин!»

Немножко, быть может, смело? Рановато? Но зато правдиво: путь наш именно таков. Путь нашего наступления. Путь позорного отступления обанкротившихся господ мира в своё звериное логово – Берлин. В самом деле, не на Париж же они будут отступать, откуда их уже изгнали французские патриоты. А спасенья захватчикам уже нет и быть не может…

Недалеко от Мало-Архангельска, в стороне от дороги, – «символическая» большая немецкая машина. Она красная от накала во время пожара. Радиатор у машины снесён. Вентилятор уцелел, но ремень сгорел, и сейчас вентилятор на свободе. От дуновения ветра вентилятор вращается медленно-медленно, траурными оборотами, теперь уже не нужными бывшим хозяевам машины.

К вечеру «Летучка» прибыла в Умань. На одной из окраинных улиц Умани стоят два безжизненных наших «КВ». Центральные улицы сплошь завалены машинами и техникой бежавших гитлеровцев. Так густо, что по улице с трудом проезжает велосипедист. Видно, что гитлеровцы удирают от нас быстро. Так поспешно, что приходится бросать и «тигров», и «фердинандов», и «пантер», то есть всё то, на что возлагались фашистским командованием великие надежды. Наши связисты, как белки, лазают по столбам, тянут телефонную и телеграфную связь.

Проводят человек 200 пленных немцев. У них очень жалкий вид: оборванные, худющие. Идут с низко опущенными глазами, будто ищут что-то безвозвратно потерянное. А охраны всего 6 солдат… Один солдат из охраны заливается-разливается на гармонике бесшабашно весёлой мелодией.

В Умани уже успешно работает «Центральный штаб по разминированию». На многих домах можно прочитать надписи мелом: «Проведено. Мин не обнаружено. Сапёр Столяренко[215]».

Но вот ведут ещё большую колонну военнопленных немцев, человек тысячу. Эти взяты в плен 16 марта. Пленные среднего возраста. Среди них встречаются и наши русские, и украинцы, и киргизы, и казахи. Настроение у пленных ужасно угнетённое, в особенности у бывших советских людей. Они в самой причудливой жалкой обуви, если за обувь можно считать тряпки, в какие завёрнуты у многих ноги, или какие-то опорки. Хорошая обувь с изменников снята и, быть может, возвращена тем, с кого стянули в своё время предатели Родины. Одеты все легко – в кители мышиного цвета. Обросли бородами. Помимо морального угнетения пленных предателей, их состояние утяжеляется еще и тем, что появление их встречается и сопровождается градом ядовитых и густо посоленных насмешек и угроз. Когда колонна проходила мимо нашей машины, я слышал гневные реплики стоявших солдат:

– Предатели, на своих братьев шли! Убить их мало, гадов!

– Чего нянчиться с предателями! Повесили головы…

– Если бы вы, гады, не помогали фрицам, война бы уже кончилась!

– Когда немцы бегут – вы их материте. Дескать, нас завлекли, а сами тикаете…

Если бы эти реплики слышали родные предателей: жены, матери и отцы, дочери и сыновья, если бы они видели эти гнусные лица, у них, наверное, разорвалось бы сердце, они плакали бы кровавыми слезами от жгучей обиды…

Охрана тысячной колонны состоит всего из пяти солдат. У одного автомат за плечами. Он лихо сдвинул набок шапку и с улыбкой шагает вперед. Быстро где-то пленных рассортировали и часть их гонят назад. Среди этой партии много предателей. И до чего омерзительно было смотреть на узбека или киргиза, тем более на русского, одетого в китель мышиного цвета…

Лагерь военнопленных фрицев занимает два больших трёхэтажных корпуса и несколько бараков. Лагерь обнесён колючей проволокой. Охрана 2–3 человека. Почему же такая слабая охрана? – вдумался я в самому себе заданный вопрос, и мне стало всё понятно.

Даже не