Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

и, соответственно, с «одинарным» свойством, другие же — с двумя операциями и, соответственно, со «сдвоенными» свойствами. Одновременно исчезает однозначность связи между знаком и вызываемой им практической деятельностью: раз в каком-то предмете есть два практически важных свойства, то и действовать с ним можно двояким способом, причем в самом языковом выражении не указано, каким из двух.

Повторение тех же самых циклов в развитии системы атрибутивно-номинативного знания приводит к появлению «строенных», «счетверенных» и т. д. свойств, увеличивает неоднородность поля формы и создает все большее несоответствие между полем формы, с одной стороны, и наборами операций сравнения и практических свойств — с другой. В то же время по своей форме все отдельные знания системы остаются номинативными, то есть однознаковыми, и сохраняют строение вида X — (A).

Это обстоятельство заставляет уточнить введенные раньше понятия. В первоначальном определении атрибутивно-номинативного знания были связаны воедино и поставлены в зависимость друг от друга два признака:

1) номинативное знание является результатом одной операции практически-предметного сравнения;

2) его форма в силу этого состоит только из одного знака (см. § 1, § 2).

Это определение было совершенно верно в исходном пункте исследования и поскольку мы «двигались» от характеристик порождающего процесса мышления к характеристике формы знания. Если к предмету применена одна операция практически-предметного сравнения, то и форма знания, фиксирующая результат этой операции, содержит только один знак. Это положение остается верным. Однако обратное утверждение становится теперь уже неверным.

Как мы выяснили при разборе возможных циклов развития систем знания — могут существовать такие знания, в которых форма выражена одним знаком и которые тем не менее являются результатом двух или большего числа операций мышления. Поэтому возникает задача разделить эти два признака — число знаков в форме знания и число операций, порождающих это знание, — и определить номинативное знание либо через число знаков в форме, либо через число порождающих операций мышления. Мы решили выбрать первое и в соответствии с этим определим номинативное знание как знание, содержащее в форме один знак[172].

Чтобы учесть различие между номинативными знаниями, полученными посредством разного числа операций мышления, и, соответственно, чтобы учесть различие между однознаковыми формами, отражающими различное число свойств одного и того же предмета, мы введем понятие об «интенсивности» знания и, соответственно, об «интенсивности» формы.

Номинативное знание и, соответственно, его форма будут иметь «интенсивность степени два», или просто «интенсивность-2», если в форме этого знания фиксируется результат применения двух операций практически-предметного сравнения; «интенсивность-3», если в форме знания фиксируется результат применения трех операций, и т. д. и т. п. В соответствии с этим мы вводим понятие о полиноминативных знаниях. Полиноминативными знаниями мы будем называть номинативные знания интенсивности-2 и выше. Номинативные знания интенсивности-1 будем называть монономинативными.

После этого уточнения исходных понятий вернемся к характеристике результатов описанных выше циклов развития систем знания. Предположим, что может существовать система знания, являющаяся результатом процессов развития, осуществляющихся исключительно по первому циклу. Очевидно, что в достаточно дифференцированном и развитом состоянии она будет включать в себя знания только высокой степени интенсивности. Монономинативных знаний в ней не будет вовсе или почти не будет. Группы предметов, обозначаемые каждым знаком поля формы, будут сравнительно узкими, а обобщенность каждого знания, соответственно, — очень небольшой.

Исследования по мышлению так называемых «первобытных» народов[173] дают нам, по-видимому, примеры таких (или близких к таким) систем знания.

«Действительная бедность словаря, как у всех первобытных народов, состоит в отсутствии общих понятий…, — пишет К. Штейнен, характеризуя язык бразильского племени бакаири. — Каждый попугай получает свое особое название, а более общее понятие попугай совершенно отсутствует, как и понятие пальма. Но они прекрасно знают свойства каждого вида попугаев и пальм; они до такой степени опутаны этими отдельными многочисленными знаниями, что не заботятся уже об их общих признаках, которые не представляют для них никакого интереса» [Steinen, 1897, S. 81] (цит. по [Резников, 1946, с. 212–213]).

О том же самом, опираясь на многочисленные исследования других ученых, пишет Л. Леви-Брюль. «Чем ниже ступень развития общества…, “тем сильнее в нем господствуют образы-понятия”»[174]. «Об этом свидетельствует почти полное отсутствие в языке таких общественных групп родовых выражений, соответствующих в собственном смысле слова идеям; об этом свидетельствует также крайнее обилие в этом языке специфических выражений, т. е. обозначающих существа или предметы, точный и конкретный образ которых рисуется сознанию говорящего, когда он их называет. Эйр уже отметил это обстоятельство в отношении австралийцев. “У них нет родовых выражений, как дерево, рыба, птица и т. д.; у них есть видовые термины, приложимые к каждой особой породе деревьев, рыб, птиц и т. д.” Туземцы округа, прилегающего к озеру Тэйер (Джипслэнд), не имеют слов для обозначения дерева, рыбы, птицы вообще и т. д. Все существа и предметы различаются по именам собственным: лещ, окунь и т. д. Тасманийцы не имели слов для выражения отвлеченных понятий: для каждой породы кустарника, каждого дерева и т. д. они имели особое название, отнюдь не равнозначное слову “дерево”» [Леви-Брюль, 1930, с. 112] (цит. по [Резников, 1946, с. 212]).

Эти факты, зафиксированные также в языковом мышлении многих народностей, живущих на территории СССР, послужили одним из краеугольных камней «нового учения о языке»[175]. «Эти языки, отражая усиление конкретного мышления, до крайности осложняют структуру фраз и слов, проводя конкретизацию и в них…, — писал И. И. Мещанинов. — Обозначение каждого предмета конкретизируется по его разновидностям, вследствие чего появляется ряд названий одного и того же предмета по различному его состоянию и по различию использования в растущих потребностях хозяйства (отдельные наименования для домашних животных по выполняемой ими функции в хозяйстве, по возрасту их, цвету и т. д.)» [Мещанинов, 1934, с. 39–40] (цит. по [Резников, 1946, с. 212]).

Примеров и высказываний, подтверждающих данную выше общую характеристику и оценку «первобытного» мышления, можно было бы привести очень много. В то же время против такой оценки и такого описания нет сколько-нибудь серьезных возражений. Исключительный интерес для логики и психологии поэтому будут иметь исследования гипотетической системы знания, складывающейся указанным выше путем. Анализ ее основных закономерностей, движущих противоречий и основных недостатков (с точки зрения задач отражения и коммуникации), проведенный в сопоставлении с анализом существующей в настоящее время системы знания, безусловно, много даст нам как в плане объяснения эмпирической истории языкового мышления, так и в плане понимания функциональных возможностей и средств различных систем языкового знания. Однако все эти весьма важные и интересные вопросы не могут быть рассмотрены в рамках настоящей работы (это сделало бы ее бесконечной). Нам важно лишь наметить основные направления и тенденции возможного развития системы атрибутивно-номинативного знания. Повторим: в достаточно дифференцированном и развитом состоянии система атрибутивно-номинативного знания, складывающаяся в результате первого цикла