Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

борьбы, то самое удивительное то, что силы наших противников ничтожны. Было бы предельным малодушием испугаться их. Но как бы ни была слаба сопротивляемость окружающей среды, мы можем и должны быть терпимы по отношению к людям, и вместе с тем мы должны быть безусловно нетерпимы к одушевляющим их идеям. В наше ответственное время, при ответственной задаче, упавшей на наши плечи, терпимость к враждебным идеям есть предательство собственной веры. Мы можем кормить голодных, утешать несчастных, вести беседу с инакомыслящими, но никогда и ни в чем, даже в самых мелких подробностях, мы не имеем права служить чужому пониманию православия. И главное и центральное — мы не должны позволять затемнять Христа никаким правилам и уставам, никакому быту, никаким традициям, никакой эстетике, никакому благочестию.

Христос дал нам две заповеди — о любви к богу и о любви к человеку. Нечего их усложнять, а подчас и подменять начетническими правилами. И Христос испытывает нас теперь не лишениями, не изгнанием, не утратой привычных норм жизни. Он испытывает нас тем, сумеем ли мы вне прежних условий, вне быта, в нашей страшной свободе найти его там, где раньше мы и не думали его искать. Не жизнь делает нас ответственными, мы сами свободно выбираем и принимаем ответственность на плечи.

И в этом смысле свобода призвала нас юродствовать и строить церковное дело так, как его всего труднее строить.

Вместе с тем мы обязаны трезво оценивать, к чему нас уже привело наше двадцатилетнее пребывание в свободе.

Во-первых, надо признать, что для огромного большинства наша судьба оказалась совершенно невыносимой. Люди, очутившиеся вне всяких внешних принуждений и рамок, в случае, если ими не владела какая-либо огромная идея, какая-либо всепоглощающая вера, просто как бы таяли в воздухе. Какой-то процент эмиграции медленно и не очень успешно вклинивался в чужой быт. Это все те, кто поставил своей основной задачей устроиться, получить свое маленькое место в чужой жизни. Они усиленно стремятся воплотиться в чужую плоть, стать гражданами второго сорта стран, их приютивших. Для них вся пережитая катастрофа — некое жизненное, не очень понятное недоразумение. Никаких духовных откровений она им не дала. В большом нашем и мучительном деле на них рассчитывать не приходится. Они скинуты со счетов. И еще менее выносимой оказалась наша судьба для следующей категории лиц — для тех, кто не имел достаточной силы животного инстинкта, чтобы приспособиться, чтобы перевоплотиться в новую жизнь, а вместе с тем не обладает верой в какие-либо прочные вечные ценности. Старые временные идеалы обветшали, и вместо них ничего не осталось. Одна лишь пустая свобода и своя собственная ненужность. Люди не только спиваются и задыхаются от тоски, они физически заболевают и умирают. И этот процесс развивается все быстрее и быстрее. Есть еще одна группа неких хранителей, если не заветов, то традиций, группа, с невероятной настойчивостью старающаяся воссоздать осколки старого быта, основной лозунг которой — «это полагается, а это не полагается». Они создают союзы и общества, служат молебны и панихиды, устраивают банкеты, организуют приходы, они мерят чужое благочестие, судят за ереси, обличают вольнодумство, не чувствуют ни русской, ни мировой современности, они озлоблены и самодовольны, они высокомерны, потому что они единственные носители истины, и мертвы, потому что у них нет ни настоящего, ни будущего.

Если бы вопрос исчерпывался наличием только этих слоев эмиграции, то нам пришлось бы сказать, что мы не вынесли испытания свободой. Но если нам это испытание дано и если у нас есть воля принять его, то мы надеемся, что нам будет дана сила и вынести его.

Письма А. Блоку  [146]

1

24 апреля 1912

Германия

Мне хочется написать Вам, что в Наугейме [147] сейчас на каштанах цветы, как свечи, зажглись, что около Градинеру воздух морем пахнет, что тишина здесь ни о жизни, ни о смерти не знает: даже больные в к/залах забыли обо всем. Я сидела целый час на башне во Фризбурге. Меня там запер садовник, чтобы я могла много рисовать. Мне кажется, что много в Ваших стихах я люблю даже больше, чем раньше любила; думала об этом и смотрела с jorannuсбурга на город, на старое кладбище и буро-красные крыши около него, на парк и серые крыши виллы.

Знаете ли Вы здесь среди полей и яблонь Hollar’s Kappell’y?

Я же нашла и обрадовалась. Кажется, что тишина, как облако, неподвижна, и в мыслях моих неподвижными крыльями облако распласталось. И не верю, что этому конец будет. И усталость, которая была и которая есть, только радуга, как радугой туманит иногда.

Я думаю, что полюбила здесь, может быть, не то, что Вы нашли и полюбили, но во всяком случае рада, что полюбила и что могу Вам это написать.

Если смогу, то хотела бы Вас порадовать, написав о том, что Вы здесь знаете: как оно живет и старится.

Если смогу ответить, то спросите. На озере лебеди плавают. А на маленьком острове на яйцах белая птица сидит и при мне лебедят выведет.

Мои окна выходит на jorannuсбург, и по ночам там белые фонари горят, а внизу каштаны свечами мерцают. Я не верю, что в Фризбурге (неразб.) таков, и красные крыши, и душный сироп воздуха, и серые дорожки, и белые с черными ветками яблони.

Тишина звенит, и покой, как колокол вечерний.

В Фризбурге — знаю — был кто-то печальный и тихий и взбирался на башню, где всегда ветренно и где полосы озимой внизу дугами стелются.

Очень, очень хочу порадовать Вас, прислать Вам привет от того, что Вы любили.

Не знаю, увижу ли это, знаю ли, что уже увидела и была там. Если захотите спросить и я поверить, что смогу дать ответ, напишите.

Мой адрес: Bad Nauhein, Britaniastrasse. Villa Fontana.

Привет.

Елиз. Кузьмина-Караваева.

2

Москва, Собачья площадка.

Дурновский переулок, д. 4, кв. 13. 28 ноября 1913

Не знаю, как это случилось, что я пишу Вам. Все эти дни я думала о Вас и сегодня решила, что написать Вам необходимо. А отчего и для кого — не знаю. Мучает меня, что не найду я настоящих слов, но верю, что Вы должны понять.

Сначала вот что: когда я была у Вас еще девочкой, я поняла, что это навсегда, а потом жизнь пошла, как спираль. И снова, и снова — внизу — но на том же самом месте бывала я. О себе не хочу писать, потому что не для себя пишу. Буду только собой