Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

что эти осенние дни ежегодно совершенно одинаковы — как бы не пришло время, их разделяющее. Тогда проверяется все, и очень трудно не забыть, что это из круга; а медленно восходящая спираль, что душа, не возвращается к старому месту, а только поднимается над ним.

Если же помнить это, то вообще утверждается все пройденное и само восхождение. А потом становится ясно, что только в рамке дней отдельности движения кажутся медленными. И «скучно» только в днях, а за ними большой простор, и влекутся часы быстро.

И насчет нашего пути знаю я, что мы теперь гораздо ближе стали, вот за самое последнее время, ближе и к друг другу, и к концу. Мне никогда ни к кому не стать так близко, как к Вам. Будто мы все время в одной комнате живем — так мне кажется; и еще ближе — будем мы по отдельности идти.

И... (неразб.) выходит, что Вы этого не знаете. После Вашего письма писала я стихи.

Если Вы можете их читать как часть письма, то прочтите. Если же нет, то просто пропустите. Они тогда выразили точно то, что я хотела Вам сказать.

Увидишь ты не на войне,

Не в бранном пламенном восторге,

Как мчится в латах на коне

Великомученик Георгий.

Ты будешь видеть смерти лик,

Сомкнёшь пред долгой ночью ве́жды;

И только в полночь громкий крик

тебя разбудит — зов надежды!

И белый всадник даст копьё,

Покажет, как идти к дракону;

И лишь желание твоё

Начнёт заутра оборону.

Пусть длится напряженья ад, —

Рассвет томительный и скудный, —

Нет славного пути назад

Тому, кто зван для битвы чудной.

И знай, мой царственный, не я

Тебе кую венец и латы:

Ты в древних книгах бытия

Отмечен, вольный и крылатый!

Смотреть в туманы — мой удел;

Вверяться тайнам бездорожья

И под напором вражьих стрел

Твердить простое слово Божье,

И всадника ввести к тебе,

И повторить надежды зовы,

Чтоб был ты к утренней борьбе

И в полночь — мудрый и готовый.

Все это ясно, и все это Вы теперь, наверное, уже знаете. А вот «дни» Ваши, тот предел, который надо одолеть, Ваша скука, оторванность, нерассудность — это так мучительно издали чувствовать и знать, что это только Ваше, что Вам надлежит одиноко преодолеть это, потому что иначе это не будет преодоленным.

Только одного хочу: Вы должны вспомнить, когда это будет нужно, обо мне. Пришло время взять мою душу. Ведь я уже все время, все время около Вас. Не знаю, как сказать это ясно. Когда я носила мою дочь, я ее меньше чувствовала, чем Вас в моем духе. И опять не точно, потому что тут одно другим покрывается.

Елиз. Кузьмина-Караваева

10

27. VIII. 1916

Дженет

Я, наверное, останусь всю зиму в Анапе; только в октябре поеду одна в Кисловодск подправить сердце. И уже заранее знаю, как вся зима пройдет. В Петербург мне ехать теперь не надо. Буду скитаться и думать, думать. Все постараюсь распутать и выяснить. Только боюсь, что изменить уже ничего нельзя, и не в своей я власти. Настало время мне совсем открыто взглянуть на то, что будет, и не только знать, но и делать.

А Вы так далеко: как же особенно это чувствуется, когда неизвестно, где именно Вы сейчас. Будто на другую планету пишу письма. Но все равно ничего этим не меняется. Ведь сейчас будни. И как трудно говорить о том, что праздники будут, особенно говорить Вам: Вы ведь сами знаете о праздниках, и у Вас сейчас будни.

Я суечусь, суечусь, делаю, — будто так должна проходить каждая жизнь. Но это все нарочно. И виноделие мое сейчас, где я занята с 6-ти утра до 1 ч. ночи, — все нарочно. И все это более призрачно, чем самый забытый сон. Вот и людей много, и командую что-то нелепое, а знаю твердо, что на всей земле только Вы и дочь по-настоящему. И когда теряю нить настоящего, внутреннего знания, то становится непонятно, что будет дальше, как сможет все быть на фоне вот этой жизни. Только и в такие минуты помню, что все это неизменно и что нет ничего такого в призрачном, что не было бы с Вами связано. Будто каждый шаг — для Вас делается.

Хотела бы я много говорить сейчас о Вас, смотреть на Вас. Мой милый, мой любимый, как Вам сейчас? И скоро ли кончится этот дурной сон? Ведь все время чувствую, что Вам какие-то бездны мерещатся. И если бы это были не Вы, я бы боялась и думала, что скоро конец. Когда я была этой зимой у Вас, мне одну минуту было очень жутко, потому что Вы будто призраками окружены и нечеловечески, может быть, даже и жалок, ужасен.

Я думала в эту минуту, что от Вас мне отойти нельзя, что призраки от моей любви к Вам все уйдут. Но знаю, что это не так: Вы сами должны их разогнать, потому что иначе они уйдут, но вернутся и не будут отпускать. Значит, мне надо опять ждать. И как мучительно ждать, когда хочется помочь и кажется, что помочь можно. А когда настанет время, Вы мне скажете.

Елиз. Кузьмина-Караваева

11

14/Х. 1916

Анапа

Все эти дни — такая тоска и о Вас даже мало думаю, потому что не во время тоски мне о Вас думать. Вы для меня всегдашняя радость. Пусто на душе сейчас, и вокруг. Кажется, куда ни посмотришь — никого нет, никого. Шататься по Анапе уже почти устала. Была сегодня на кладбище, где отец мой похоронен, и там не так, как всегда. Не покой, а тоска целительная; она покоя не знает. Если сейчас совершается большое, то далеко, только отзвуки доходят. А от этого еще тоскливее.

Вот не хотела я Вам никогда о грустном своем говорить, хотела подходить к Вам только, когда праздники у меня, внутренняя торжественность. А теперь пишу о тоске. Может быть, и не сказала бы, а, кажется, хочется. Так же, как только кажется мне, что если бы Вы были сейчас здесь, я бы усадила Вас на свой диван, села бы рядом и стала бы реветь попросту и Ваши руки гладить. И окажись Вы сейчас здесь — наверное, начала бы я убеждать Вас, что все очень хорошо, и только издали смотрела бы на Вас.

Все — ничто. И жизнь впустую идет, и эти жизненные ценности — побрякушки какие-то. Знаю, знаю и помню все время, что они