Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

читала Ваши заметки на полях рукописи, и за ясными и определенными словами, почти всегда техническими, я узнавала то, что заставило меня написать Вам тогда, осенью, заставляет меня много раз, почти всегда, думать о Вас.

Я знаю, что в моей жизни пути только намечаются, но даже и по этому так ясно, что все двойственно. Вы писали мне: жар души и хлеб ума — есть в человеке ум и жар души, не знаю, как это иначе выразить, но потому, что он есть, я узнала, что не только свободно создаю свою жизнь, но и свободно выявливаю душу Вам, ту, которая будет в минуту смерти. И для ее жизни надо, чтобы было много бездольности, греха и падений.

И еще Вам о чем хотела написать: самое радостное событие — одиночество; но одиночество, когда нет никаких привязанностей, когда сознаешь его только в минуты спокойного рассуждения; и есть другое одиночество, неправильно так названное; с первой привязанностью к кому-нибудь, мира какого-то пустота, и одиночество становится мучительно. Хорошо сознавать человека, любить, чувствовать его, не боясь потери, — чтобы потеря была невозможной.

И потому, когда я мучаюсь тем, что кто-нибудь забыл или забыт мною, или когда радуюсь чувству, которое нет в жизни ничего, что бы могло удалить или изменить для меня Вас.

Вы знаете, я бы не могла и Гаяну свою любить, если бы не знала, что Вы вечны для меня.

И так же твердо знаю я, что это Вам необходимо: не сейчас и не мое отношение; не мое, если понимать это как мое отношение к другим — к отцу моего ребенка и к остальным людям.

У меня сейчас опять — всю зиму — перепутье. Но это мне необходимо, исключительно для себя, издать книгу и попытаться переработать ее соответственно Вашим указаниям, и издать.

Вот и теперь я опять уверена, что это последнее на данное время письмо. И опять ответа ждать не буду. Весной уеду, буду жить чужой жизнью, говорить о революции, о терроре, об охоте, о воспитании детей, о моей любви к тому человеку, куда я уеду, — и думать о Вас.

И так будет очень долго.

Елиз. Кузьмина-Караваева

5

<Без даты (Предположительно — между 15/ІІ — 21/ХІІ. 1914)>.

Я сегодня с самого утра засуетилась, может быть, поэтому мне кажется, что произошло что-то скверное. Дело было так: мои родные, от которых я звоню к Вам, знают, что есть такой номер телефона; шутки ради они хотели узнать, чей он. Все это, может быть, слишком просто и глупо, чтобы огорчаться; но мне хочется объяснить Вам сейчас же.

А огорчилась я потому, что у меня слишком бережливое отношение к нашему; много нежности и поэтому застенчивости (даже не перед Вами, а перед собою, скорее).

Мне и хорошо — очень хорошо, — и тяжело. Как смешно быть одновременно уверенной и сомневаться в пустяках.

Я очень хочу Вас видеть, но это не значит, что это нужно, потому что теперь, так выходит, что я буду хотеть Вас видеть и сегодня, и завтра, и уезжая от Вас, и не видя Вас несколько лет. Но это тоже хорошо, потому что является доказательством уверенности, что все идет, как необходимо, и все верно — никакой лжи нет. Вы с этим моим желанием не считайтесь никак.

В субботу позвоню.

Ваша Елиз. Кузьмина-Караваева

Милый Александр Александрович,

Ведь ничего скверного не произошло? Мне, наверное, так кажется, и по моей глупости?

6

21. XII. 1914

Дорогой Александр Александрович, мне надо Вам написать, потому что я право на это опять чувствую, и не только право, но и необходимость. Весь этот месяц шла борьба.

Вожжи, о которых я Вам говорила в последний раз по телефону, были отпущены совсем. А у меня это всегда соединялось с чувством гибели — определенной, моей гибели — потому что вне того пути, о котором Вы уже знаете, я начинаю как-то расклеиваться, теряюсь в днях, в событиях. Если Вы верите, что Вы тесно связаны в моих мыслях с тем путем, который все другое уничтожает, то Вы поймете, что все это было из-за Вас: я была сама виновата, конечно, я дала слишком много свободы тому человеческому, чего так страшилась. Мне так хотелось изменить все и отречься, чтобы иметь возможность просто сказать: ничего не осталось, потому что у меня одна радость: знать, что я Вас люблю, что я видела Вас и, может быть, еще увижу, что я могу думать о Вас. Только этого я хотела.

Я не боюсь сейчас и не отрекаюсь от этого. Но я знаю, что это только не мешает и даже не мешает, потому что главное неизмеримо больше: оно все должно покрыть. Это очень тяжело, почти нестерпимо тяжело, но совершенно неизбежно. И я могу поэтому спокойно говорить, что мне хорошо, знаю, что Вы этому должны поверить. Пусть очень холодно и мерзко подчас вокруг — но это только тут. Видя свет и веря в цели пути, разве можно страшиться этой тяжести? Путь только один есть: надо стараться быть все время совершенно собранной. И все, сказанное многими (что Вам... (неразб.) так чуждо показалось) — это только тяжелая работа, потому что в мыслях своих я никак не могу сочетать Вас и меня, а знаю, что это необходимо: не для Вас и не для меня, а для того, чтобы Ваше имя не загородило цель.

Когда я припоминала вечером слова, которые Вы мне говорили по телефону, я сообразила, что Вы мне сейчас не верите или не хотите верить. Сначала мне было от этого тяжело, и я решила, что сама виновата, дав волю своему человеческому, а потом сообразила, что это нелепость какая-то, что Вы не можете не верить мне: ведь все это так реально, как то, что я живу сейчас, и так связано тесно с Вами, что если бы В ы не верили, просто пришлось бы как-то внутренне исчезнуть.

Время идет очень быстро, и многое узнается теперь как-то сразу. Узнала и я многое (практического в области нравственного поведения). А так как мне совершенно ясно, что Все это тесно связано с Вами, то у меня есть к Вам дело, но о нем сейчас писать не буду, потому что для этого надо, чтобы Вы перестали хотеть мне не верить.

Елиз. Кузьмина-Караваева

7

10/VІІ. 1916

Дженет

Сегодня прочла о мобилизации и решила, что Вам придется идти. Ведь, в конце концов, это хорошо, и я рада за Вас. Рада, потому что сейчас сильно чувствую, какую мощь дают корни