Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

только прикрывают настоящее. Но если у меня есть земные глаза, то они хотят видеть то, что им доступно, и уши мои земные должны земное слушать. Так что знаю о том, другом, хочу это знать и Вас видеть.

Солнца много сейчас у нас, но к чему это. Вот и брожу, брожу, будто запрягли меня и погоняют.

Милый Вы мой, такой желанный мой! Ведь Вы даже, может быть, не станете читать всего этого. А я так хочу Вас, так изголодалась о Вас. Вот видеть, какой Вы, хочу, и голос Ваш слышать хочу, и смотреть, как Вы наивно как-то улыбаетесь. Поняли? Даже я, пожалуй, рада, что Вы мне не говорили, чтобы я не писала. Все кажется, что, значит, Вам хоть немного нужны мои письма. Все как-то... (неразб.), все само в себе мечется. И у меня к Вам многое изменилось: нет больше по отношению к Вам экзальтации какой-то, как раньше, а ровно все и крепко, и не нарушимо, — и проще, может быть, даже стало.

Любимый, любимый Вы мой: крепче всякой случайности, и радости и тоски крепче. И Вы самая моя большая радость, и тоскую я о Вас, и хочу Вас, все дни хочу. Где Вы теперь? Какой Вы теперь?

Ваша Елиз. Кузьмина-Караваева

12

5. XI. 1916

Дженет

Начинается моя любимая осенняя тишь, и все, бывшее в году, подсчитывается. И кажется мне, что я узнаю, отчего возможно сочетание ясности и трудности, уверенности и тоски.

В начале дней каждому дана непогрешимость, ибо где нет «моей» воли, где я знаю: так надо, и выполняю чужую волю, это благодать, освещающая человека без его ведома. Но потом, для того, чтобы непогрешимость воплотилась, чтобы она стала действенной в этой вот жизни, надо воле стремиться к личной святости. (Я, может быть, не те слова употребляю.) Тут только слабо помнится, что такое «так надо». А в жизни действует только человек, принявший благодать, и каждый час не знает, так ли надо. И от этого тоска и трудность. И чем больше... (неразб.) благодать и непогрешимость, тем труднее, потому что тем больше пропасть между нею и личной святостью. Особенно трудно сознание, что каждый только в возможности вестник божий, а для того, чтобы воплотить эту возможность, надо пройти через самый скудный и упорный труд. И кажется мне, что цели этой достигнуть, ибо наступает сочетание, дающее точную уверенность в вере и полную волю, тогда закон, данный Богом, сливается с законом человеческой жизни.

Когда я думала, что мне дано и от меня, кроме данного, ничего не требуется, было очень легко и ясно. А внутри к этой ясности примешивается действительная человеческая жизнь, требующая моего личного решения каждую минуту.

Пишу это Вам потому, что знаю, что у Вас большая цельная воля и власть, и знаю, что она не воплощена личной Вашей волей. И потому, что знаю, как Вам томительно и трудно, и верю, что это только начало высшего теперь.

На зиму окончательно останусь в Анапе. Только в октябре поеду в Кисловодск сердце поправить немного. Здесь мне будет особенно хорошо думать о Вас. А Вы как? Родной мой! Не могу себе представить Вашей жизни, и это меня отчего-то мучает.

Елиз. Кузьмина-Караваева

13

22. XI. 1916

Только что вернулась из Новороссийска и Ростова, куда ездила по. делам и брата проводить. Мучает меня, что мои письма не доходят к Вам: хочу это даже послать по петербургскому адресу. Мудрено мне как-то. Вот наряду с тишиной идут какие-то нелепые дела: закладываю имение, покупаю мельницу и кручусь, кручусь без конца. Всем кажется, что вся эта чепуха называется словом «жить». А на самом деле жизнь идет совсем по другой плоскости и не знает, и не нуждается во всей суете. В ней все тихо и торжественно. Так с каждым днем начинаешь жалеть. Уже ничего, ничего не жаль: даже не жаль того, что не исполнилось, обмануло. Важен только попутный ветер, а это случайность.

Мне приходит мысль, что Вы еще в городе. Так ли это? Господи. В конце концов, все равно ведь. И для Вас более безразлично, чем для других, потому что Вам все предопределено.

Не могу Вам сейчас писать (хотя хочу очень), потому что ничуть... (неразб.)

Е. К.-К.

14

4/V. 1917

Дорогой Александр Александрович,

Теперь я скоро уезжаю, и мне хотелось бы Вам перед отъездом сказать вот что: я знаю, что Вам скверно сейчас, но если Вам даже казалось, что это гибель, а передо мной был бы открыт любой другой, самый широкий путь, — всякий, всякий, — я бы все же с радостью свернула с него, если бы Вы этого захотели. Зачем — не знаю. Может быть, всю жизнь около Вас просидеть.

Мне грустно, что я Вас не видала сейчас. Ведь я опять уеду и не знаю, когда вернусь. Вы всегда верите мне. Мне так хотелось побыть с Вами.

Если можете, то протелефонируйте, 40-54 или напишите мне: Ковенского, 16, кв. 32.

Елиз. Кузьмина-Караваева

Приложение

Из воспоминаний С. Б. Пиленко  [150]  [151]

Утром, 8 февраля 1943 г., ко мне в комнату пришел мой внук Юра Скобцов, относившийся ко всем старикам с особенной внимательностью, а ко мне и с сильной любовью. Затопил мне печь, пошел вниз за углем и пропал. Я пошла вниз посмотреть, отчего не идет (в это время столовая, как всегда, была полна бедняками, пришедшими обедать), и первый встречный сказал мне, что приехали немцы, арестовали Юру и держат его в канцелярии. Я побежала туда. Юра сидел в двух шагах от меня, но раздался окрик: «Куда вы? Не смейте входить! Кто вы такая?» Я сказала, что я мать матери Марии и хочу быть с моим внуком, гестаповец Гофман (он хорошо говорил по-русски) закричал: «Вон! Где ваш поп? Давайте его сюда». Потом, когда пришел о. Димитрий Клепинин [152], Гофман объявил, что они сейчас увезут Юру заложником и выпустят его, когда явятся м. Мария и Ф. Т. Пьянов [153]. Я сейчас же послала за м. Марией. Она и Ф. Т., узнав, что Юру отпустят, когда они явятся, — сейчас же приехали. Когда Юру увозили, мне позволили подойти к нему. Обняла я его и благословила. Он был общий любимец, удивительной доброты, готовый всякому помочь, сдержанный и кроткий. Если бы Юра не задержался, а поехал бы с матерью в деревню,