Шальная Крада - Евгения Райнеш

билась в лихорадке вместе с парнем: то жаром сжигалась при воспоминаниях о поцелуях у озера, то тряслась ледяным ознобом от мысли, как ее вокруг пальца обвел славийский ратай.

А вот открыл Волег глаза, да все сомнения ушли. Осталась только жалость и желание помочь.

— Сейчас…

Она окунула тряпицу, которой протирала его лицо, в глубокую чашу с водой, поднесла к губам. Волег жадно ловил капли пересохшим ртом.

Наконец, отдышавшись, произнес:

— Опять… Перед тобой… Никчемный.

Крада поняла, что он стыдится своей слабости. Их первая встреча, и сейчас тоже… Разве захотел бы какой-нибудь бравый ратай, чтобы девушка видела его таким беспомощным хотя бы однажды?

— Я забуду, — пообещала она, сама не очень веря в свои слова. — Как только поправишься, так и забуду. Опять будешь сильный и быстрый. Вон у тебя когти-то какие — до сих пор плечо болит.

— Уйди, — сказал он с трудом. — Тяжело…

Крада поднялась и вышла. Серьезный разговор, после которого их отношения могут измениться раз и навсегда, она оставила на потом. Вот придет Волег окончательно в себя…

Только когда он пришел в себя, то сразу и пропал. Девушка несколько дней избегала встречи с кречетом, старалась держаться подальше от его горницы. Ей хотелось, чтобы все было как раньше — когда она не знала об обмане Волега. А теперь Крада и не знала, как быть.

А в одно утро она, наконец-то решившись, зашла к нему в горницу, а постель — пустая. И горница выглядит так, словно в нее никто возвращаться не собирается. Непонятно почему, но прямо чувствовалось: нет Волега вообще в ягушке. И в обозримом пространстве вокруг нее — нет.

Девушка выскочила на крыльцо:

— Рита!

Ведьма подвязывала яблоневые ветви, чтобы не обломились под грядущим снегопадом. Ягушка остановилась у озерца, кажется, до весны. И то правда хорошо здесь, красиво. И деревья вокруг полянки стеной стоят, если сильный ветер случится, то большую часть его мощи на себя примут. Можно с комфортом перезимовать. Озерце опять же — довольно глубокое, до дна не замерзнет, а ледок верхний прорубить, чтобы воды натаскать, не такая уж проблема.

Рита оглянулась. Белый чистый лоб светился под теплым платком, в который она закуталась с головы до груди. И концы еще на поясе узлами перехватила:

— Чего тебе, баломошная?

Но Крада по голосу поняла: Рита знает, чего ей. И принимает в том активное участие.

— Волег…

— А что с ним?

— Рита, не ври! Где он?

Ведьма врать не стала. Отряхнула свой шикарный платок от нападавшего с веток трухлявого мусора, не торопясь подошла к крыльцу.

— Ушел он, Крада.

— Куда⁈

— А куда все время и шел. В Славию, ко княжескому двору, чтоб этому лиходею и сильнику князю Наславу пусто было!

— Рита, — Крада, пронзенная догадкой, опустилась на крыльцо.

Она вспомнила тот разговор в ночи, когда ведьма и ее сын шептались при лучине.

— Ему… Волегу грозит что-то?

— А то! — вдруг горько выкрикнула Рита. — Смерть ему грозит. Во имя его проклятого ока.

Но тут же устыдилась порыва, взяла себя в руки.

— Не слушай меня, девочка. Это материнское сердце кровью исходит, преувеличивает. Не хочу я, чтобы он туда возвращался, с самого начала не хотела. Вот и придумываю. Может, все и к лучшему. Не справился он с заданием, так в княжескую дружину его и не возьмут. Вернется к нам Волег тогда.

Она постаралась улыбнуться, но вышло как-то кривовато.

— Давно ушел? — одними губами прошептала Крада.

— С вечера, как стемнело, — ведьма бросила на нее быстрый взгляд. — Не догонишь уже, даже не думай. И мест этих не знаешь, заплутаешь. Метель собирается! Шиш чащобный, Крада!!! Погоди! Шальная, ты…

Глава одиннадцатая

Далеко до Богов, люди — ближе

Это было плохим решением: броситься в погоню за Волегом Кречетом, вот так, сломя голову, не подготовившись. Но Крада знала, что он еще довольно слаб, и далеко уйти не мог, у него было только несколько часов форы. Не то, чтобы она рассудила вот это все, просто пронеслось ураганом в голове: чем быстрее она бежит, тем скорее поймает кречета.

Но сейчас впервые подумала, что зря ринулась вот так, без оглядки. Не удалось быстро догнать Волега, и вторые сутки без сна и еды кружили голову и били в ослабевшие ноги. От запаха тут же замутило, тошнота поднялась к горлу.

Здесь даже поземка пахла кровью.

Крада еще не дошла до селитьбы, как ей ударил в нос этот запах. Сначала — запах, а уже потом она увидела кучу трупов, перемешанных с землей. Их было много, слишком много для небольшой селитьбы. Покореженные, раздавленные человеческие тела с оторванными руками, ногами, головами. Из взрыхленной и замерзшей комьями земли торчали обломки костей, острия мечей и куски кольчуги, разодранной так, словно не стальные кольца ее держали, а мягкий войлок. Дикая мешанина, от которой можно было сойти с ума. Некоторые настолько изуродованные, что потеряли человеческий облик, некоторые — вполне сохранившиеся.

Под ногами мягко заскользило. Крада словно во сне нагнулась, подняла окровавленную тряпицу. Рассмотрела: едва проступающие сквозь грязь узоры, узнала. Миклай по всей Заставе хвастал рубахой, которую его невеста из дальнего села расшила.

Три десятины заставской рати… Крада упала на колени, прижимая к себе тряпицу, и завыла в голос в белесо-серое, равнодушное небо. Плакать не могла, не умела, орала дурниной, выплескивая боль, тоску, потерю. Рита, что же ты натворила, Рита!

Прооралась, поднялась. Шла к селитьбе, стараясь не смотреть по сторонам, не вдыхать трупную вонь. Снег все-таки повалил — крупный, мягкий, липкий. Селитьба чернела на его фоне, как затонувший корабль в тот редкий день, когда глубь до дна пронзают солнечные лучи. Чужая, страшная, жутко молчащая селитьба.

На свежем, остро-белом снегу Крада заметила что-то темное. Это были два огромных — на разведенные руки — крыла, очевидно, вырванные с корнем — на ошметках ссохлась заскорузлая кровь.

Селитьба не спала. Она умирала, распространяя запах тлена тягучим, давящим дыханием. Пронзительная тишина саваном скрыла все мелкие радости и горести, воспоминания, сны, мечты и надежды тех, кто когда-то тут жил. Ветер нес секущие снега, которые не таяли на черных прогнивших остовах домов. Гнилыми зубами торчали провалившиеся колья заборов, открытыми в предсмертном крике ртами вопили бездомные ямы окон.

Ее осталось ничего из плоти и крови. Выпитое досуха