Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Начались рукопожатия.

Представляя приезжему руководителей города, он Шленова – председателя горсовета – назвал мэром. Затем показал на Вацетиса, начальника ВЧК, и несколько затруднился. Наконец я услышал: «Шеф рот-жандармерии». Приезжий закивал головой. А Вацетис нахмурился.

Мне хотелось узнать, кто же этот приезжий. И мой знакомый из ВЧК, объяснивший мне, какую неловкость допустил Кох, сказал – это же Амундсен. Кто такой Амундсен, я тогда не знал.

Но я понял, что это какой-то большой человек, если его так приветствуют.

Амундсен жмурился от яркого света и старался смотреть в сторону. Мне показалось, что он взглянул на меня – взглянул презрительно. И этот взгляд запал мне в душу.

Я внезапно увидел себя глазами великого путешественника. Худенький, в замызганной кепке, в кургузом пиджаке, перешитом из шинели, с поднятым, как положено сыщику, воротником, в разбитых сапогах, я, наверно, выглядел жалким. «Какое ничтожество», – наверно, подумал обо мне Амундсен. Я был уверен, что он именно так подумал, взглянув на меня. И мне стыдно стало за свою профессию. Ну что это за дело для серьезного человека семнадцати лет – ловить воров? «Но я ведь не по собственной воле это делаю, – хотел бы я возразить Амундсену. – Я – комсомолец. Меня послали на эту работу, и вот я выполняю ее. А что же мне делать?» Я хотел бы, я мог бы многое сказать в свое оправдание, в оправдание своей профессии. Но Амундсен тотчас же отвернулся от меня. Он снова пожал руки встречавшим его и вошел в вагон.

Поезд тронулся.

На перроне Вацетис ругал Коха: «Да тебя в подвале сгноить мало, сукин ты сын, за такие слова. Да как ты смеешь меня, большевика, называть красным жандармом!» Кох оправдывался, говорил, что должность Вацетиса – новая и еще не имеет перевода на европейские языки.

Я смотрел на красный огонек, мерцавший в хвосте поезда, и продолжал свой воображаемый разговор с Амундсеном. Я, кажется, уверял его в том, что я еще стану кем-то, что он еще услышит обо мне.

А дождь все лил. Прожектор давно погас. И красный огонек, как глаз Амундсена, в последний раз подмигнул мне… Не знаю почему, но я уверен был, что мы когда-то обязательно встретимся с Амундсеном, – встретимся, когда я сделаю что-то заметное – хорошее, и тогда я ему напомню, как он презрительно взглянул на меня. Но прошло немного времени, и я узнал, что Амундсен погиб. А я так и не сделал ничего хорошего.

Переделкино, 1953

Из африканского дневника

В маленьком горном селении Маран-бьё старенький пастор между прочим рассказал мне, может быть, не очень неожиданную для этих мест историю о том, как лев (или тигр?) разорвал двух охотников, промышлявших ловлей диких зверей.

Одного охотника, впрочем, удалось спасти. И этим, кроме господа, он, несомненно, должен быть обязан московскому доктору, который сделал ему шесть на редкость удачных операций. И вшил искусственное горло. Охотник говорит теперь шепотом, но все-таки говорит. И многое можно понять из того, что он говорит. Его зовут Иуирмяко.

– Кого? – спросил я. – Охотника или доктора?

– Разумеется, доктора, – сказал пастор. – Охотника зовут Крак. Он местный. И никому не интересен. А московский доктор Иуирмяко – знаменитость. К нему на прием записываются за две, за три недели. И едут, и идут к нему в госпиталь из самых отдаленных мест. Это бывший госпиталь святого Эммануила…

– Но вы уверены, господин пастор, что имя московского доктора Иуирмяко?

– Нет, это его фамилия, а имя – Базиль. И еще как-то, как у всех русских, вежливо произносится имя отца, но, извините, я не сумел запомнить: у его отца слишком сложное имя, может быть, и для русских. Микрошеевич. Или что-то в этом духе…

Из Маран-бьё я ехал в плохоньком автобусе, набитом, по местному обыкновению, не только пассажирами, но и такой живностью, как куры, гуси и еще незнакомые мне очень красивые птицы в клетках. И тут же поместилась большая пышная овца, изредка взблеивающая, жалуясь, наверно, на невыносимую духоту.

Пассажиры неумолчно беседовали на местном наречии, уснащая его то английскими, то французскими фразами. И чаще всего я улавливал слово «монганга», что значит по-здешнему «врач».

На берегу Жемчужного озера я обедал в крошечной харчевне, хозяин которой, кондитер, узнав, что я русский, сказал, что любит русских, и назвал среди трех известных ему наших соотечественников опять же московского доктора. Однако передал уже новую историю.

В соседнем селении родилась девочка с тяжелым дефектом дыхательных путей. Временами она теряла сознание, и каждый раз родители были уверены, что это конец. Так продолжалось больше четырех лет. Девочка не умирала и, можно сказать, не жила. Ее родители, вполне обеспеченные люди, возили дочь даже в столицу, где медики, продержав девочку в клинике около месяца, заявили, что она безнадежна и что медицина в данном случае ну, вы же знаете, как они это заявляют, – что в данном случае, вот именно в этом, медицина уже ничего больше не может предпринять.

Тогда кто-то и посоветовал родителям девочки обратиться в бывший лазарет святого Эммануила, где начал работать московский доктор. И, представьте себе, доктор принял немедленно девочку на излечение и уже на шестой день сделал ей как будто весьма рискованную операцию, во время которой она чуть не умерла. Но доктор перелил ей кровь. И девочка поправилась. Две недели спустя ее выписали из госпиталя вполне здоровой.

– …Или вот мой случай, – продолжал хозяин харчевни. И, откинувшись на стуле, вытянул передо мной свою черную сухую волосатую ногу. – Вы видите, какой тонкий шов? Я был еще солдатом, когда у меня началось воспаление. Чем-то, наверно, поцарапал ее в джунглях, или, может быть, меня укусило ядовитое насекомое, нога сильно раздулась. Я тоже ездил в столицу. Там два врача осмотрели меня и прописали, не сговариваясь, одно и то же очень дорогое лекарство. Я должен был принимать его целый месяц натощак. Я принимал его и свыше месяца, но опухоль, как прежде, то чуть спадала, то снова… Как в той английской сказке про серого кролика… И тут я однажды разговорился с одним клиентом-священником, греком из Муржа, и он мне посоветовал поехать именно к московскому доктору. И посоветовал не тянуть, а ехать как можно скорее, потому что у этого москвича кончается контракт и он скоро укатит обратно