Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– Ты что? – возмутился я. – Ты что это?

– Плохо, что ты не учишься, – вздохнула мама. – Был бы жив отец. Но, правда, ты много читаешь, идешь по пути прогресса…

Я действительно много читал, брал книги в библиотеке или посещал парткабинет. Но ни Платона, ни Монтеня, о которых я слышал от Трувера, там не было. Их и еще Ларошфуко я прочту только через несколько лет. Не было этих авторов и в личной библиотеке у Панкина, но он откровенно говорил, что не интересуется «идеалистами», ему надо, мол, раньше выработать марксистское мировоззрение. А я по-прежнему в глубине души восторгался Трувером, и если не во всем соглашался с ним, то хотя бы хотел понять… Трувер же, как сухие сучья в костер, будет подбрасывать мне свои мысли, вовсе не стараясь удивить меня, но неизменно удивляя. Он вдруг бросал:

– В России еще не было настоящей преступности. Она еще явится во всем многообразии, потому что преступность, к сожалению, сопутствует цивилизации…

– Большинство людей хотело бы добиться равенства с вышестоящими по имущественному признаку, но, достигнув этого, каждый хотел бы все-таки отличаться от соседа…

– Мишель Монтень говорит…

Я не знал, кто это – Монтень.

– Социализм – это унификация.

Я не знал, что такое унификация.

– Вся Англия ходит в сером: человек интеллигентный не должен выделяться за счет внешних средств, это дешевка.

А иногда он будет как будто думать вслух, размышлять:

– Не могу сказать, что я поклонник социализма, но я, поверьте, и не противник его…

И я, хотя все сопротивлялось во мне, все-таки ему верил.

– Государство, – рассуждал он, – не знает ни злобы, ни зависти. Государству все человеческие эмоции заменяет целесообразность…

– Концентрация энергии гигантского народа в руках единой партии – эта идея, конечно, увлекательна…

– Социализм, возможно, накормит человечество. Но людей еще нужно занять, развлечь. А это, может быть, труднее, чем накормить. Ожиревшее человечество, прозябающее в скуке, ужасно…

Когда я передал это Панкину, он прямо вскрикнул:

– Насчет социализма пусть он не прохаживается. За социализм уже народной кровушкой заплачено. И никто ничего лучшего пока не придумал… – И он добавил, поразмыслив: – Все-таки ты меня с ним познакомь, надо поспорить…

Но мне не удалось их познакомить. Я не успел. Дело убитого Гибсона продолжало раскручиваться, я мотался то в больницу, где медленно выздоравливал рыжий парень, то на квартиру убитого, допрашивал соседей. И делом Сирых я продолжал понемножку заниматься. Не потому, что разговор с начальником о том, что ему вменено в обязанность привлекать к работе в нашем учреждении демобилизованных красноармейцев, всполошил меня. Нет, во мне проснулась гордость. Конечно, я боялся потерять работу, но это тоже было не главное. Потом, уже в других ремеслах, я буду стараться делать свою работу не хуже, а может быть, лучше других, но не сумею или не смогу, а может быть, не захочу предпринимать еще что-то, чтобы «держаться на плаву», боясь, что иначе при ближайших сокращениях штатов или каком-то передвижении, при выдаче наград меня оттиснут. По молодости лет я еще буду огорчаться из-за этого, а потом и это пройдет…

Дух тревоги все-таки помогал мне. Он не угас во мне и сегодня.

Я не понимал тогда, что в Трувере меня больше всего поражало чувство независимости и собственного достоинства.

Про наших самых высоких начальников в городе он говорил:

– Ну, какой-то истерик. Ах, этот? О, это темная лошадка.

А про адмирала Колчака, о котором много слухов ходило по Сибири, потому что в Сибири он был пленен и расстрелян, Трувер сказал, как о добром знакомом:

– Александр Васильевич был, несомненно, очень крупной фигурой в военно-морских силах. Но ему не надо было лезть в политику. Это не его дело. Теперь его называют кровавым…

– А вы считаете, что он не кровавый? А какой?

– Я только сказал, что политика сложное, чтобы не сказать – грязное дело… И плохо, когда порядочный офицер, смелый и талантливый, ею занимается…

– Вы отзываетесь обо всех, как будто вы их лично знаете. Вы, небось, и с Марксом были лично знакомы…

Трувер уловил в моем голосе насмешку и побагровел. Но ответил все-таки учтиво и, как мне показалось, изысканно:

– Этот знаменитый немецкий ученый Карл Хайнрих Маркс, которому я в молодости таки отдал дань почтения и любопытства, что ли, может быть, и не предполагал, что его учение до такой степени взбудоражит весь мир, и в первую очередь одну из величайших стран мира, такую, как Россия. Ах, какая это великолепная страна. Маркс недаром изучал русский язык… Что же до личного знакомства… Нет, милостивый государь, с Марксом, к сожалению, я не успел познакомиться, но с его другом и отчасти соперником Энгельсом был, представьте себе, знаком. Ну, понятно, не очень близко, но встречался два раза… – И прибавил с улыбкой, уже более доброй: – Смеяться над старшими не следует…

Да, история нашего знакомства, несмотря на все, что случится потом, до сих пор воспламеняет мне сердце. Я не берусь утверждать, что передаю теперь его слова безукоризненно точно, но все-таки они врезались мне в память. И я ведь и тогда пытался их записать. Это он мне посоветовал прочесть Льва Толстого и Василия Осиповича Ключевского, Гоголя и Стендаля, «К критике гегелевской философии права».

И все эти разговоры, все эти размышления и переживания оборвались разом, в то утро, когда я, придя на дежурство, услышал от Феди Колонкова, что ночью Трувера взяли.

– Кто?

– Соседи.

Соседями мы называли то строгое учреждение, с которым мы помещались в одном доме. Нас от них отделял коридор с заколоченной наглухо дверью, но все-таки мы каким-то образом общались, и новости тут же переходили от нас к ним и от них к нам.

Водянков сказал с завистью и восторгом:

– Какую птицу словили… не чета нашим ширмачам…

А Пусляков все подмигивал мне, осведомлялся, отчего это я затосковал, и ехидно спрашивал:

– Начальство недовольно? А ну их… Ведь мы где? Мы на самой кромке. Вот огонь, а вот – мы. Только подставляй голову. А начальство, оно в тепле.

Слабодушный человек пошел бы на эту приманку, но я не был слабодушным…

Вскоре мы узнали, что Трувер утаил какие-то валютные ценности, иконы, принадлежащие его бывшему хозяину, кажется, миллионеру Рябушинскому. Называли его подлинную фамилию, но я не хочу ее здесь приводить. Передавали, что в шифровке было сказано – обращаться строго, но деликатно. Его должны были увезти в Москву. Потом разнесся слух, что Трувер сошел с ума и его лечит наша местная докторша-психиатр Евгения Максимовна Шалимова. А