Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

на свет и еще неприятнее покидать его. И тяжело, как теперь модно выражаться, преодолевать трудности. Ведь дикарь, вырубивший из камня или дерева первого божка, тотчас же наполовину облегчил свою жизнь, взвалив на бога большую часть ответственности, говоря «бог поможет» или «да поможет мне бог». – И тут же он процитирует: – Хотя религия – это и опиум для народа…

Значит, он читал Маркса?

Трувер говорил:

– Известный немецкий ученый Карл Хайнрих Маркс…

Я настораживался и буду и потом настораживаться. Все говорили «Карл Маркс», была уже улица в городе имени Карла Маркса, был клуб имени Карла Маркса, было известно, что он вождь мирового пролетариата, но что он ученый и у него два имени…

А Трувер повторял:

– Даже такой действительно крупный и оригинальный ученый, как Карл Хайнрих Маркс…

Все еще было впереди, я буду записывать фамилии и имена авторов, которые от него услышал, чтобы достать эти книги и прочитать их, я буду собирать вопросы, которые захочу ему задать. Я только пугался, когда он спрашивал меня о делах нашего учреждения, об арестованных или задержанных. Я уклонялся и буду уклоняться от прямых ответов, но он понимал, что я уклоняюсь, и не настаивал. Так, он спросит: кто ведет дело Беньковича? Не я ли? Он скажет про убитого Гибсона, которого я считал рядовым эксплуататором или попросту мешком с деньгами: «Хороший был человек. Философ. Умница. Но прожектер…»

– Это Гибсон-то? – и произнес презрительно. – Как может быть хорошим человек, который… – и замолчал. Не вступать же мне в спор, раз я причастен к расследованию этого дела.

Как объяснить Труверу, что каждый сотрудник розыска ведет свое дело и не должен осведомлять об этом других, даже сотрудников, если нет крайней необходимости. Так что, мол, не все, далеко не все я знаю о том, что делается в нашем учреждении.

Он засмеялся:

– Вы еще мальчик, вы многого не понимаете. А вы сыщик… Сыщик – это существо высшего порядка. Это сродни писателю. Но если писатель создает сюжет, то сыщик имеет дело с разрушением сюжета. Сыщик – это то, чему можно посвятить жизнь.

Я пожал плечами:

– Для этого вообще надо иметь много качеств.

– Прежде всего, надо знать много разных людей и не бояться их, как вы меня…

– А я и не боюсь…

Но это была неправда. Я все время опасался, что нас кто-нибудь увидит.

– Я уже говорил, что у вас слишком выразительные глаза. В них отражается все. Повторяю, вы думаете обо мне – он старый, а интересуется женщинами. Женщинами и еще лошадьми. А это романтичные привязанности… Увы, ординарным людям свойственны клишированные мысли. Если тигр, значит, хищный, но иной раз страшнее быть овцой…

В молодости я больше всего боялся по мягкости характера стать овцой. Я переспросил гневно:

– Как это овцой?

– Вы живете стереотипами. Впрочем, все человечество чаще всего пользуется затверженными понятиями. Медведь – это хищник, овца – это кротость. Но есть на свете медведи, которые никого не хотят загрызть, и бывает овца, которая тоскует, что у нее нет острых зубов. Вы, мой молодой друг, к сожалению, тоже живете стереотипами – что всякий бедный – хороший человек и всякий богач – сволочь…

И он после скажет мне, что больше всего в жизни страшился передоверить кому-нибудь свой мыслительный аппарат. Это так легко. «Но создателем моим мне завещано пользоваться моим мозгом самостоятельно, ни на кого не оглядываясь, ни у кого не идя на поводу. Овцы не размышляют, и их гонят на бойню».

Все-таки я пересказал кое-что политруку Панкину. Но тот только покрутил головой и посоветовал мне не якшаться с Трувером, мол, до добра он меня не доведет.

Я и сам это понимал.

Мало сказать, как говорят поэты, что юность – самое легкое, благодарное время. Оно, конечно, благодарное, но для меня оно было едва ли не самым мучительным. Пора самых яростных размышлений. И я искал людей, способных не то чтобы ответить на мои вопросы, но как бы задуматься вместе со мной. Инженер Трувер, мне казалось, вот такой человек. И меня потянуло к нему как магнитом. А иногда я думал, может, он загипнотизировал меня…

И Панкин сказал:

– Смотри не попади под его влияние… Ой, сырой, невыдержанный ты паренек. Все ты роешь носом, как тот боровок. Смотри, дороешься…

И как мне показалось, с педагогической целью, он позвал меня зайти к своему соседу, весьма ответственному работнику в нашей системе Орлову-Медведеву. От того ушла жена. И Панкин считал, что, поставив перед тем некоторые мои вопросы, мы, может быть, развлечем и отвлечем его.

Никогда раньше я не был у Орлова-Медведева, даже не был знаком с ним, да и не хотел знакомиться – кто я и кто он? – но все-таки неохотно поплелся за Панкиным. Орлов-Медведев лежал на полу, лицом вниз, на медвежьей шкуре, в галифе и гимнастерке, но без сапог. И меня почему-то поразили и запомнятся мне потом навсегда его ноги в толстых белых шерстяных носках. Кажется, он плакал, этот железный Орлов-Медведев. Панкин потоптался на пороге и сделал мне бровями знак уходить. Но я и сам не хотел оставаться, быть свидетелем слабости и горя Орлова-Медведева. Как-то я видел его с женой в театре. Она была веселая и красивая, с любопытством озирающая зал, а он – тоже красивый, но мрачный, безучастный, надутый какой-то. Взволнованный и даже потрясенный, я вышел и побрел по улице. Если бы я сейчас встретил Трувера, то, может быть, заговорил бы с ним о таинстве и чудесах любви. Хотя мне и не следовало бы говорить о том, что от ответственного работника ушла жена и он в горе лежит на полу в белых шерстяных носках. Но Трувера на этот раз я не встретил.

Уже темнело, и на улицы вышли на свой постыдный промысел женщины сомнительного поведения. Я знал их всех, и они знали меня, знали, где я работаю. Они частенько останавливали меня на улице. Особенно нахальной была одна, по прозвищу Броня Ящерица. Она всегда задевала меня. И сегодня она как бы удивилась:

– О-о, начальничек.

Я кивнул ей с испугом и прошел мимо.

Броня еще раз окликнула меня, но я не остановился.

Я ведь заходил на их хитрые хазы, на малины, мог бы и привыкнуть, но, кроме испуга, неловкости, никогда ничего не испытывал при встречах. Я не связывал этих женщин с понятиями о любви.

Мама как-то спросила у меня, смущаясь и краснея:

– Наверно, женщины… эти ужасные женщины, надеюсь, не интересуют