Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Женей Золотой Зуб. Вы стоите, как говорится, выше этого. Выше Ани, Жени и Липочки Кучерявой. Вы из брезгливости не притронетесь к ним. Вы как бы издали, но со злорадством рассказываете, что отец Жени был графом в Петербурге, и называете его подлинную фамилию, что отец Ани, бежавший за границу, – купец, а Липочкин папа – священник. Их имена и прозвища вы тоже не заменяете. А это люди, женщины. К тому же – было бы вам известно – несчастные женщины, о которых вы со злорадством…

– Да не было злорадства, – только и сказал я.

– …Но поверьте мне, пожалуйста, проституцией занимаются не только дочери бывших графов, купцов и священников, – взял меня за пуговицу куртки Трувер. – Произошли величайшие социальные катаклизмы, но люди остаются людьми. И никогда, при любых обстоятельствах не перестанут быть ими.

Вдруг я опять увидел Петрушу Пуслякова. Он постоял напротив Биржи труда, посмотрел по сторонам – и ушел. Вот теперь и мне надо было уйти. Но Трувер держал меня, буквально держал за пуговицу и все говорил, теперь с заметной печалью:

– Это прекрасная вещь молодость, но она, к сожалению, скоротечна, как и вся наша жизнь…

К чему это он? Я снова хотел свернуть в Банный переулок, но почему-то не мог. Не решался отцепить его пальцы от моей пуговицы.

– Уверен, что когда-нибудь вам самому покажется странным, как мне сейчас, что вы были восхищены какой-то женщиной из мира теней, какой-то Л. Г. Не спорьте, не спорьте, – вдруг оттолкнул он меня, хотя я и не собирался спорить. – И не лгите самому себе. Я видел, как вы просияли, когда я подарил вам ее фотографии… Вы не могли скрыть радости. И в то же время, с другой стороны, вы же пишете о женщинах если не со злорадством, то с презрением. Пусть эти женщины занимаются не самым почтенным, что ли, делом, но они все-таки люди со своей судьбой и, кто знает, может быть, со своей трагедией. А вы пишете о них со смешком… Ну ладно. Все, что я говорю, походит уже на проповедь. А проповедники еще никого ничему не научили. И все-таки хочется проповедовать. – Он засмеялся.

4

Перед воротами Биржи труда толпился народ. О чем-то кричали, на что-то сердились.

Я не любил проходить мимо этого места. Мне часто думалось, что рано или поздно я допущу какой-нибудь промах в моей работе и сам окажусь вот здесь, среди этих непонятно о чем кричащих людей. И Трувер, будто угадывая мою тревогу, показывает на ворота Биржи:

– Вот резерв цивилизации и ее спасение. Вот тут толкутся сейчас инженеры и плотники, каменщики и машинисты. Где-то кто-то не справится со своей работой, и сию же минуту на его место отсюда можно взять десяток самых лучших. Это гарантия процветания во всех сферах хозяйства. Это как замена переменных в высшей математике. И можете не сомневаться, безработные сыщики тут тоже, несомненно, бродят. Ну ладно. Не сердитесь на меня. Будьте здоровы.

Трувер, как будто заспешив, бодро перешел на другую сторону улицы, сел на извозчика, тяжело качнув пролетку своим грузным телом, и из пролетки еще помахал мне рукой.

Было и осталось непонятным, зачем этот чужой мне человек вдруг, ни с того ни с сего, поиграл со мной, как кошка с мышкой, и уехал куда-то на дребезжащей пролетке, усилив давнюю во мне душевную тревогу, давнее недовольство собой.

Спать мне уже совсем не хотелось. Я шел по чуть скользкому – грязь со снегом – тротуару и думал раздраженно о себе, о своих делах. За все берусь и ведь ничего не делаю как следует. А если со стороны смотреть, так как будто все неплохо: я на штатной работе и еще, как смеются сотрудники, подхалтуриваю в редакции. Пишу статейки и даже очерки. И начальник наш недавно приказал мне за его подписью напечатать большую статью «Мораль и преступность».

Статью, конечно, не могли не напечатать. Тем более за подписью начальника. Но в редакции все-таки посмеялись надо мной знающие, что это я написал «мараль» вместо «мораль».

– Ты что, считаешь мораль от слова «марать»?

– А от какого же еще слова? – хорохорился я.

– Вот сначала бы ты выяснил от какого, а уж потом бы взялся писать и спорить…

Смеялись, даже с некоторым оттенком злорадства, взрослые, пожилые журналисты, может быть, не одно десятилетие проработавшие еще в дореволюционных газетах. Жесточайшая безработица и разные иные обстоятельства выбили их из центральных городов России так же, как, впрочем, и многих других специалистов, искавших применения своего труда на сибирских просторах или надеявшихся, при благоприятном случае, уйти через Сибирь за границу, не поладив с новой властью, не согласившись с ее идеалами.

Однако, как бы там ни было, беглые и ссыльные всех времен немало посодействовали развитию – в первую очередь – культурной жизни сибирских городов и сел, повышению, как сказали бы сейчас, качества труда во всех сферах деятельности – завод ли это, газета ли или уголовный розыск. И если в юности я обижался и сердился до ярости на высмеивавших меня пожилых журналистов, то в последовавшие годы я вспоминал этих лютых насмешников не иначе как с благодарностью и грустью. Нет, они ничему не учили меня. И не были заинтересованы в этом. Напротив, насмешкой они хотели, может быть, отпугнуть меня от их ремесла, испугать его глубиной и сложностью. Но насмешка, оказывается, способна пробудить упорство, возбуждать душевную активность и даже тревогу, необходимые для преодоления, казалось бы, непреодолимого.

Все-таки работать в ту пору было непросто. Людей было занято в общественном действе, пожалуй, много меньше, чем сейчас. Люди были как бы на счету и несли, как мне кажется, большую ответственность каждый в отдельности, при постоянном сознании, что вот-вот кто-то более способный заменит тебя, если ты зазеваешься.

Я подчеркиваю это мне кажется. Может быть, я ошибаюсь.

Но так или иначе, много разного люда скопилось тогда в нашем городе. Высококвалифицированных специалистов разных ремесел – инженеров и врачей, артистов и литераторов, а также спекулянтов и аферистов, бывших помещиков и купцов, коммерсантов и даже священнослужителей, бежавших сюда от голода и прочих невзгод, в смутной надежде осесть в этой неведомой и все еще, по слухам, сытой Сибири.

В любом краю не очень-то жалуют вновь прибывших. Но у нас в Сибири, надо сказать откровенно, ссыльные и беглые всех времен встречали постоянно сердечный прием. И в большинстве оправдывали его, щедро делясь знаниями с местным населением, внося в обиход что-то новое и все время