Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

я уже успел побыть учеником слесаря, отгребщиком угля на шахтах в Черемхово, фальцовщиком газет, квалифировщиком кирпича. Единственное, что нужно было делать и что я не делал, не хотел делать, – это учиться в школе, чем гордиться, конечно, тогда не следовало.

– А вы знаете, вам можно дать и меньше, – улыбнулся Трувер. – Ну от силы девятнадцать. У вас юношеский, нет, даже, не сердитесь, пожалуйста, детский цвет лица. А работа у вас, на мой взгляд, романтическая.

Мне не очень было понятно, что вкладывает он в эти слова – «работа романтическая». Но я понимал, что это как бы возвышает меня в его глазах, и не хотел возражать. Пожалуйста, пусть думает, что романтическая.

А он в этот момент барабанил пальцами по лежавшему на столике газетному свертку со снимками Л. Г. и говорил:

– Опять в Германии – вы прочли? – прихлопнули коммунистическую «Роте фане». Закрыли на две недели…

«Ну закрыли, потом снова, хотят не хотят, откроют», – подумал я, не сильно взволнованный этим событием.

– Не получилось все-таки с мировой революцией, как надеялись, – опять открыл свой портфель Трувер. – Не получилось. И теперь уж едва ли получится. В России все было проще…

Вот это мне совсем не поправилось. Может быть, он бывший белый офицер или какой-нибудь контрик. Мало ли. А я расселся с ним. И на что мне его снимки. Я и так мог бы достать их у Ишискина. И, может быть, еще не поздно вернуть эти снимки…

Мне надо было бы сразу расплатиться, встать и уйти, но вдруг я увидел у дверей Петрушу Пуслякова, нашего сотрудника, высоко поднявшего полукурчавую-полуплешивую голову, оглядывая зал, будто отыскивая кого-то. Меня он не мог искать. Он просто искал свободное место. И если б я встал, он увидел бы меня. А я не хотел, чтобы он увидел меня сейчас вот, в компании с этим человеком, с этим Трувером, который, может быть, черт-те кто…

Конечно, я имел право сидеть в кафе с кем угодно, с любым, не обязательно знакомым. Но тут Петруша не мог бы не заметить, что я с незнакомцем этим в каких-то отношениях и что он даже дарит мне или дает подержать какой-то сверток. Любопытный и шустрый, как ящерица, Петруша сейчас же подошел бы к нам. Но он, должно быть, не заметил меня, повернулся и вышел. А может быть, заметил, но, напротив, не захотел подойти по каким-то соображениям. Надо знать Петрушу Пуслякова.

Вот теперь я подозвал официантку, расплатился и встал, но Трувер потрогал меня за рукав:

– Вы прошлый раз рассердились, я не понял почему, когда Ишискин спросил вас о Погребном. Он что, в самом деле бежал?

– Не знаю, – сказал я. – Подробностей, вернее, не знаю. Погребной идет по бандгруппе, как и вообще такие…

– И о хозяине Гранд-отеля вы ничего не знаете? – почему-то улыбнулся Трувер. – Да вы присядьте еще хоть на минутку, – сильнее потянул от меня за рукав. – Не совсем понятно, что случилось с хозяином Гранд-отеля.

– С каким хозяином? – спросил я, не желая снова садиться.

– Киц Арам Федорович, надеюсь, вам известен? – Трувер слегка наклонил в мою сторону свою душистую голову.

– Да знаю я его, – сказал я, уже не скрывая просто злобы.

– И вы, несмотря на вашу молодость, нервный, вспыльчивый, – улыбнулся Трувер. – Это тоже не согласуется с вашей профессией.

– А что вам моя профессия далась? – совсем озлился я. – И про мои глаза вы что-то такое сказали. Я ж не барышня…

– Глаза у вас действительно удивительные. В них отражается все ваше настроение и ваши мысли.

– Какие же?

– Ну вот – вас удивило, как я сказал о Кларе Цеткин и Адольфе Гитлере. И это удивление сейчас же промелькнуло в ваших глазах. Не беспокойтесь, я с ними не больше знаком, чем с вами. Я только слышал и видел их на митингах.

«Значит, он был в Германии. А сюда, интересно, как попал?»

– А с вами я знаком, можно считать, с прошлого года. Я прочитал уже несколько ваших статеек в «Знамени труда». Занятные статейки. И все в пределах вашей профессии. А теперь оказалось, что нас с вами заинтересовала одна и та же особа, действительно прелестная Л. Г. Кстати, в нашем городе живет очень похожая на нее дама… – Трувер встал и, глядя на меня, засмеялся: – И опять вас выдают ваши глаза. В них можно и сию минуту прочитать, что вы думаете. Вы думаете про меня: такой старый хрыч и до сих пор интересуется женщинами. Да, к сожалению или счастью, женщины и лошади всегда были предметом моего пристального внимания. Впрочем… – Выходя, он толкнул ногой в башмаке на толстой подошве мелодичную дверь кофейни. – Впрочем, интерес к лошадям в последнее время ослабевает…

Этот разговор мне уж совсем не нравился. И еще я пожалел, что вышел с ним одновременно. Не хватало мне, чтобы Петруша Пусляков или еще кто-то увидел, что я хожу по городу с каким-то странным типом, хотя до сих пор даже не знаю, кто он такой и откуда появился.

Пока я сидел в кофейне, выпал новый, может быть, последний снег той зимы. И вялый снегопад еще продолжался, когда мы шли по улице Фридриха Энгельса, оставляя черные следы на деревянной торцовой мостовой. Снег падал и тотчас же таял. Приближалась весна. И по карнизам домов все веселее барабанила капель.

Надо бы мне свернуть в Банный переулок и уйти от него, от этого неожиданного и неприятного мне спутника. Вежливо попрощаться и – уйти. Но он, точно угадав мой маневр, тронул меня за плечо и улыбнулся:

– Опять все можно прочитать в ваших глазах. Вы осуждаете меня за то, что я поставил женщин рядом с лошадьми. Ведь правда вас это возмутило? Вы, конечно, комсомолец…

– Ну и что?

– А то, что вам еще рано защищать женщин. Вам еще надо научиться если не уважать их, то хотя бы…

– А что, я их не уважаю? – растерянно и сердито спросил я. И остановился около бывшего Вахрушевского пассажа, почти у самой Биржи труда, где толпилось множество народа. – Откуда вы это взяли, что я не уважаю женщин?

– Из вашего очерка в газете. Кажется, он назывался «Чад»?

– Ну и что?

– Вы описываете в нем так называемый преступный мир и притоны разврата, которые, вы пишете, еще, к сожалению, имеются и у нас. Вы описываете, конечно, по личным наблюдениям. Нет, нет, я, разумеется, понимаю, что вы не входили и не входите ни в какие отношения с той же Аней Перепелкой или