Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

чем работник розыска. Для того чтобы быть сыщиком, как я думаю, надо иметь призвание и даже талант, если угодно… Все-таки я выпью еще рюмочку. – Он подозвал официантку. – Излишество будто… – он сконфуженно посмотрел на меня. – Ну что же. А без излишеств, поверьте, жизнь – и особенно в моем возрасте – становится пресной. Я знал людей, которые пили вместо коньяка молоко и умирали от разрыва сердца, не достигнув и сорока. Так вот я хочу сказать о вашей профессии…

Откуда он знал мою профессию? Ах, это все Ишискин ему набрехал.

Трувер опять согревал меж пальцев маленькую, похожую на вазочку рюмку и говорил с презрительной гримасой, что уже масса глупостей и ерунды написана о сыщиках и жуликах и что он сам в гимназические годы снес немало денег на содержание бездарных авторов и издателей разных Натов Пинкертонов и прочих фальшивых гениев сыска. Теперь же новые бездарности обряжают тех же самых Пинкертонов в комиссарскую форму, в кожаные куртки. И не трудно понять, почему в первую очередь наиболее бездарные сочинители берутся за эти темные темы. В этих темах сокрыта острота ощущений, в которой эти малограмотные писатели-спекуляторы стремятся привлечь простодушных.

Все, что говорил сейчас инженер Трувер, и его внезапное раздражение были не очень понятны мне. Я этих малограмотных, как он выражался, сочинителей не читал и не тратил на них деньги, а в библиотеке их не было. И мне не к чему было сердиться на них. Единственное, что меня заинтересовало в его раздражении, это акцент, с каким он стал произносить слова, до этого выговаривая их с особой, казалось, тщательностью. Слово «спекуляторы» он произнес с заметным затруднением.

Он, конечно, не русский, может быть, поляк или обрусевший немец. Ну да, это скорее всего. И откуда-то приехал. Интересно, откуда? II для чего он мне, совсем незнакомому, это внушает?

– Однако я представляю себе, что в вашем деле содержится и истинная экзотика, более высокая и более острая, чем это могут изобразить литературные спекуляторы. Вот сегодня, я представляю, вы провели ночное дежурство. Можно вообразить секреты этого ночного города, которые открылись перед вами хотя бы этой минувшей ночью. И тут ведь тоже немало экзотики…

Мне принесли кофе – крошечные кофейничек и кувшинчик с молоком. Прихлебывая из крошечной фарфоровой чашечки, я старался вспомнить, что было минувшей ночью. И ничего интересного не мог вспомнить, никакой экзотики. Кстати, что это – экзотика?

Два раза ночью дежурный по городу посылал меня в бывший Старо-Березовский монастырь, где разодрались беспризорники с инвалидами гражданской войны. Вместе со мной туда посылали двух милиционеров.

Инвалиды там было хорошо устроились, в этом монастыре, откуда в прошлом году выселили монахов под тем предлогом, что они будто бы сдают свои кельи «под очаги разврата», как писалось в газете «Знамя труда». И в этой же газете было напечатано постановление горсовета «О реорганизации детских домов ввиду сокращения административных расходов». Два детских дома, то есть больше сотни бывших беспризорников, решено было разместить в непосредственном соседстве с инвалидами. И инвалиды сперва отнеслись к этому благожелательно, терпимо. «Дети – цветы жизни, – писалось на плакатах. – Дети – это наше будущее. Да здравствует общество «Друзья детей». Но когда каждый день стали прибывать все новые и новые группы беспризорников, которых собирали со всей Сибири и Дальнего Востока, инвалиды взбунтовались. Впрочем, первыми начали ожесточенную войну беспризорники. Они стали разбирать печи на той стороне, где размещались инвалиды.

Беспризорники же, главным образом мальчишки, хотя там были и девочки, сняли у инвалидов в общежитии двери и занесли неведомо куда. И на этом не остановились. Ночью, когда один инвалид – очень заслуженный в прошлом человек – уснул, беспризорники унесли его искусственную ногу и подвесили почти у самой колокольни. Проснувшись среди ночи, пожилой инвалид пообещал, что, если сию же минуту ему не достанут и не доставят ногу, он перестреляет всех беспризорников. Ногу ему, конечно, никто не достал, и он неожиданно для всех привел в исполнение свое обещание – открыл стрельбу из припрятанного им нагана с дарственной надписью на серебряной пластинке.

В первый же выезд я не мог сразу обнаружить, кто стрелял, и, как положено, изъять оружие. Инвалиды молчали. Только во второй выезд мне удалось установить виновника стрельбы, изъять у него револьвер и заставить мальчишек буквально с опасностью для их жизни снять ногу с колокольни. Нога эта висела даже чуть выше звонницы, у самого купола над каменным карнизом. Забраться на такую высоту было очень непросто. И все-таки беспризорники снова забрались туда, чтобы снять ногу.

Нога была возвращена инвалиду.

Вот и все, что было протекшей ночью. Да, вспомнил, еще было одно происшествие. Но на него я выезжал в начале дежурства не один, а с Федей Колонковым. Это в его квадрате, в ресторане «Калькутта», некий Ага Рза Заграбеков, владелец пекарни, зарезал в гардеробной свою возлюбленную Ларису Померанц-Кузьменко. Кстати, это уже не первый случай. Подобная же история была в прошлом году. В губсуде разбиралось дело некоего Иоакима Гудакяна, убившего свою жену за измену. Это было как раз в мое дежурство. Я принимал участие в задержании убийцы, проводил предварительный допрос. И меня так взволновало это дело, что я написал вроде очерк для «Знамени труда», который понравился редактору. Понравилась, как мне передавали, даже та фраза, из-за которой я потом имел серьезные неприятности:

«Убийство жен из-за ревности – это особо характерная черта кавказцев, которая будет окончательно изжита только при полном социализме путем поднятия их очень низкого уровня культуры».

Именно эта фраза воспламенила сердца в комсомольской ячейке, где я состоял чуть ли не с основания организации. Меня обвинили в русском великодержавном шовинизме, что преследовалось строжайше.

– А что, русские не убивают своих жен, если это надо? – кричал один парень, некто Оганесян Гриша. – Еще как убивают. При чем тут, как он (то есть я) пишет, кавказцы?

– А что это значит «если надо»? – спросил Оганесяна некто Янка Бредель. – Когда это бывает надо убивать жен? Объясни, пожалуйста…

Оганесян сказал, что оговорился. И как-то так случилось, что его стали прорабатывать еще сильнее, чем меня. И я кое-как вышел из положения, хотя мне полагался минимум выговор.

– …И сколько, простите, вам лет? – вдруг спросил инженер Трувер, по-прежнему пристально вглядываясь в меня.

– Двадцать три, – я сразу прибавил себе почти пять лет с лишним, как, откровенно говоря, прибавлял и в анкетах, чтобы держаться на уровне. Паспортов тогда еще не было, и метрики без крайней необходимости нигде не спрашивали. А