Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– Ах, ты вон про что, – наконец-то сообразил Сидорак. – Так тут ведь все по-другому было, – выплеснул он в себя первую рюмку. И, терзая воблу единственным своим зубом, стал медленно рассказывать раньше всего про барышню Люську, фамилию которой и прозвище он уже забыл.

Люська охотно путалась со всяким народом и регулярно сообщала властям о подозрительных личностях. От нее Сидорак и узнал, что в Самаре опять появились… Он затруднился, как сказать, и просто показал на Ужаева:

– Ну эти вот…

– А какая у вас была программа? – спросил я у Ужаева.

– Ну какая у нас могла быть программа? Сперва, правда, у нас вроде была программа. Просто делили между крестьянами. Что у богатеев отнимем, то и делим…

– Как Стенька Разин?

– Вроде того…

– Такие же разбойники, как Стенька, это вы правильно подметили. И я их ловил. А зачем? Теперь мы все сравнялись. Чего я достиг, например? Пока я бегал тут по жаре и по холоду, как собака-ищейка, за революционерами, дети мои учились. И когда я скрывался потом от советской власти, дети мои уже закончили образование и даже отказались от своего отца, то есть от меня. Один сын даже подал заявление в газету, что он, мол, отрекается…

– Это ты уже им говорил, – недовольно прервал его Ужаев.

* * *

А мне вспомнилось, как умирал наш папа.

– Щи варили? – спросил отец.

Это было около обеденного часа. Обедали мы всегда в двенадцать, когда отец выходил из кузницы, но не гасил горна. Теперь горно было погашено еще месяц назад. Отец лежал в спальне под белым покрывалом. Под одеялом, он говорил, теперь ему было тяжело. Одеяло вроде давило его. Был сентябрь тысяча девятьсот восемнадцатого года. Хороший, еще теплый, еще светлый месяц в Восточной Сибири.

– Варили, – подтвердила мама.

– Нальешь мне, Манюня, щей.

– Но тебе же нельзя. Доктор Кукшин сказал – только бульон.

– Бульон я уже ел вчерашний день. Сегодня нальешь мне щей.

– Но доктор категорически. Доктор сказал…

– Доктор, доктор, – передразнил маму отец. – Не доктор помирает, а я. И мне охота щей…

– Сейчас, – сказала мама. – Но только ты зачем же говоришь, что ты…

– Раз я говорю, значит, я знаю. И чувствую…

Он поел щей, не вставая с кровати, и задремал, как всегда после обеда перед второй сменой, как он называл послеобеденную работу в кузнице. Спал он обычно в такое время не меньше часа, но тут он проснулся минут через двадцать и велел позвать детей.

Мы чистили коровью стайку, когда бабушка сказала, чтобы мы подошли к отцу.

– Да вы умойтесь. Отец хочет благословить вас. Он, похоже, умирает.

Отец привстал с постели, увидев нас. Велел подойти поближе, положил нам тяжелые свои руки на головы, сказал:

– Ну оставайтесь. Желаю вам. Слушайте мать. Больше вам слушать будет некого. С родней мамашиной будьте осторожны. Они картежники и вообще любители… А если вы за карты возьметесь или за вино, имейте в виду, я и на том свете узнаю. Ну все. Манюня, прости меня, что был строгий. Только хорошего тебе желал. Детей уведите. Им незачем в эту пору глядеть на меня.

Во дворе зацокали копыта, зашипели шины пролетки. Но это был не наш сосед извозчик Балдоха, а доктор Кукшин.

Отец впал в забытье. Стонал.

Доктор стал массировать ему грудь. Отец открыл глаза, сказал:

– Доктор, милый, не тревожь меня. Дай спокойно умереть. Я собрался в своих мыслях.

После похорон отца я сидел у дверей кухни за гладильной доской и плакал. Нет, я не мог забыть суровости отца, того, как он порол нас. Теперь нас некому будет пороть. Но некому будет и защищать.

В кухне у большой раскаленной плиты топталась наша третья бабушка Марфа, третья по родству, но едва ли не самая знатная из наших бабушек. Она работала в пансионе мадам Гугу, которую в шутку в городе называли «Ни гугу», потому что там творилось кое-что, о чем не следовало говорить. Бабушка не жарила, а варила мясные пирожки. И тут же их относила в залу, где почему-то во главе стола сидела среди извозчиков пьяненькая торговка Наша.

Когда я вылез из-за доски и вошел в кухню, все пирожки уже были съедены и бабушка Марфа сама пила чай с ореховой халвой, вытирая грудь и шею посудным полотенцем.

Я вышел во двор, Балдоха колол наши дрова. За воротами, глядя задумчиво на реку, стоял мой брат. Я сказал ему о Балдохе.

– Да плюнь ты на дрова, – ответил он. И зарыдал: – Папу жалко…

Переделкино, 1971–1976

Загадочные миры

1

Мне теперь, наверно, столько же лет, сколько было инженеру Труверу, когда я познакомился с ним, на исходе зимы тысяча девятьсот двадцать третьего года.

И хотя потом я узнал, что он, может быть, вовсе не Трувер, и многое в его поведении было и осталось неприятным мне, история нашего знакомства все равно с годами не тускнеет в моей памяти, не становясь, однако, яснее и понятнее.

В ту пору меня томил – пусть недолго, но жесточайше – необыкновенный недуг.

Иначе я не могу назвать мою внезапную юношескую влюбленность в некую американку, увиденную мной в трех кинофильмах, шедших с небольшими перерывами в нашем старинном сибирском городе – летом, осенью и еще зимой.

И хотя теперь та дичайшая влюбленность представляется мне почти невероятной, воспоминание о ней все равно сообщает мне взволнованность и теперь.

А тогда, в то лето, и осень, и еще зиму двадцать третьего года, я, стыдясь и страдая, ходил по нескольку раз на один и тот же фильм с участием этой несравненной, неповторимой Л. Г. Стыдясь, потому что серьезный и суровый человек, каким я считал себя в ту пору, не должен был подчиняться столь пылкому и почти что безрассудному влечению. Страдая, потому что желание видеть ее становилось нестерпимой потребностью всего моего существа.

Теперь я уже не очень точно помню названия тех фильмов, но не забыл отдельных эпизодов. И особенно запомнился эпизод, когда юная американка выходила замуж.

Это было как бы мое прощание с ней, вселявшее в сердце одновременно и жгучую любовь, и столь же жгучую неприязнь. Я давал себе слово не ходить больше на эти сеансы. Да и неудобно было. Казалось, уже все заметили, что я хожу в кино как сумасшедший. И даже мама однажды сказала:

– Ты,