Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

тут тогда в саду беседки под брезентом, где торговали пивом. Значит, сидим мы: дядя мой, двоюродный брат Яшка, служивший надзирателем, еще какие-то лица из тюремного ведомства и я. И что же сказал нам тогда этот немец, старший брат Роберт, рыжеватый такой, в хорошей костюмной тройке, где по жилетке из карманчика в карманчик протянута была серебряная цепь от часов? «Не обижайтесь, – говорит, – русские, что я вам подаю совет, но я могу вам, – говорит, – сказать, что вы набитые дураки. У вас народу, – говорит, – много, и он все время бунтует, потому что у вас нету никаких врожденных правил. И если дальше так будет продолжаться, то еще немало народу придется перевешать, покуда люди усвоят правила. И ведь это смешно, – говорит, – вызывать вон откуда посторонних лиц, оплачивать им билеты в два конца и выдавать деньги за совершение, когда тут же, на месте, вы могли то же самое сделать сами». И дядя мой потом сказал: «Правильно немец говорит: дураки мы – упускаем деньги». А я бы, вот как на духу вам говорю, не смог этим делом заниматься. У меня от природы мягкое, слабое сердце. Мне всегда всех жалко. Даже лиц, за коими я имел наблюдение.

– И коих подталкивал к виселице, – подсказал Ужаев.

Но Сидорак не расслышал. Или не захотел расслышать. Он поднимал свою деревяшку на ступеньки крыльца этого избитого временем и непогодой дощатого павильона.

Мне понравилось, как к Ужаеву не подошел, а прямо-таки подбежал молоденький, с белесыми телячьими ресницами официант:

– Пожалуйте, Петр Степанович. Давненько вас не было видать.

Можно было подумать, что Ужаев здесь постоянный и почетный гость.

– Вот сюда пожалуйте, Петр Степанович. В уголок. Тут вам будет поспокойнее. И всех видать, кого пожелаете увидеть.

Официант деликатно попятился и похлопал ладонью по намеченному им для нас столику у окна, завешенного пестрым ситцем,

– Сейчас я вам моментально скатерку сменю.

Сидорак долго устраивал свою деревяшку под столом.

– Да отстегни ее, – посоветовал Ужаев. – Бежать отсюда, поди-ка, не придется. Уж как-нибудь заплатим.

– Ничего, – наконец вытянул ногу под столом Сидорак. И точно впервые, вот сию минуту, увидел нас – оглядел меня и Ужаева прищуром, будто прицеливаясь или запоминая.

И тут я представил себе, каким еще недавно был этот уже очень старый, полуразрушенный человек, как он вглядывался в тех, кого преследовал, вот этими теперь почти выцветшими, слезящимися глазами, с не угасшей еще золотистой и недоброй искоркой.

– Ну вот, – заключил он, оглядев нас, и, растянув двумя пальцами седые усы и огладив бритый подбородок, заправил обеими руками давно не стриженные волосы за уши, очень большие, оттопыренные и поросшие будто зеленоватым мхом. – Ну вот, – повторил он, выражая, должно быть, радость, что мы все дошли до этого благодатного места.

– А место это узнаешь? – усмехнувшись, оглядел ресторанчик Ужаев. – Узнаешь, где мы находимся?

– В каком это смысле? – не понял Сидорак. И, похоже, чуть встревожился почему-то.

В этот момент официант из-под его локтей, поставленных на стол, почти незаметно вытянул несвежую скатерть и ловко постелил чистую.

– Что прикажете?

– Принеси нам, Егорушка, для начала перво-наперво пивка полдюжинки. Черненького…

– Портер? – почтительно уточнил Егорушка.

– Ну да, – подтвердил Ужаев. – Потом яичек. Полтора десяточка. Печеных. Только сильно-то их не пеки. Чтобы не горчили…

– Воблушки бы хорошо, – мечтательно и почти робко проговорил Сидорак. – И чтобы в ней икорка. И горошку моченого.

– Вполне понятно, – качнул Егорушка головой и в сторону Сидорака.

– Но главное-то, дорогой, сделай нам раков, – продолжал наставительно Ужаев. – Десятков шесть. А вы, может, что-нибудь отдельно желаете? – посмотрел он на меня. – Может, вы не привыкли к этой грубости, тогда можно что-нибудь такое, более…

Меня ни еда, ни пиво не интересовали. Мне интересно было, тот ли это павильон, тут ли было все то, о чем рассказывал нам в детстве Ужаев. И я ждал, что ответит Сидорак на вопрос Ужаева: узнает ли он это место? Но Сидорак опять занялся своей деревяшкой. Она застряла под столом в перекладинах. Он, наклонившись, обеими руками вытягивал. А Ужаев говорил:

– Ведь это, Шурик, как у нас получилось-то с ним? Мы лежали о прошлый год в одной больнице: вот так его коечка, вот так – моя. Потом я замечаю, что при нем костыли. А дальше вижу, что одна нога у него вовсе отсутствует. «Где же, гражданин, спрашиваю, вы свою ножку потеряли?» И он мне так складно отвечает, что на гражданской войне. И такое льет, такое льет, что я его жалеть начинаю, поскольку вижу, что человек без всяких средств и занятий, а в прошлом, может быть, герой, как это у нас и бывало неоднократно. К нему заходила такая аккуратная старушечка. Я думал сперва – супруга, потом оказалось – его сестра. Приносит пирожки, яблоки. И даже бутылочку вина два раза приносила. Угостили меня. Ну, я тоже не охотник на дурака угощаться, по выходе из больницы – у меня нарыв был на шее – пригласил его с сестрой к себе, потом побывал у них. И так вроде подружились. И один раз за выпивкой я им откровенно рассказал, за что я получил направление в Сибирь и как это неловко у нас вышло тогда с вашим папашей вот здесь, в Струковском саду. И вообразите, что я слышу вдруг: «Так это вы, негодяи, отхватили мне ногу?» Это говорит Сидорак, забыв, должно быть, по пьяному делу, что плел мне недавно про гражданскую войну и вроде про свое геройство на гражданской войне. Я тоже мог бы, конечно, обидеться. Но я только удивился. А он начал, не поверите, вдруг плакать и добавлять – по своей некультурности и поскольку был сильно выпивший – всякие матерные слова. После, правда, на второй, что ли, день, извинялся и жалел, что лишнее наговорил. Но я такой человек: если я с кем выпиваю и если кто при выпивке что-нибудь не так скажет, мало ли, я это в памяти потом не держу. А тут тем более такое дело – человек ногу потерял. Конечно, ему должно быть навсегда обидно…

Пока Ужаев мне все это рассказывал, Сидорак вытащил свою ногу из-под стола, перекрепил ремни, на которых она держится, и, осведомившись, где тут уборная, побывал в ней.

Егорушка тем временем расставил и разложил на столе все заказанное.

– Ничего больше не прикажете? – спросил он Ужаева.

– По рюмочке бы еще хорошо, хоть по манюсенькой, – прошелестел Сидорак.

– Вы тоже желаете? – спросил меня Ужаев. – Нет? Ну тогда, Егорушка, вот так. Принеси ему маленький графинчик, – кивнул он на