Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

не беспокоить. Давно-давно все это было, – вздыхал он уже на улице по дороге в сад. – Никого, никого от той поры не осталось. Ни одного человека. Хотя погодите, погодите: Сидорак же есть. Это вам будет, серьезно говорю, интересно. Вы что же это, вроде описать хотите или просто укрепить в своей собственной памяти? Ну что же, это неплохо. Тогда Сидорак вам много чего вспомнит. Вот представьте, Сидорак как раз и остался.

Ужаев коротко всхохатывал, говорил не умолкая, с почти тетеревиным самозабвением. Мне хотелось спросить, кто же этот Сидорак? Ведь было известно из рассказов самого Ужаева, что в живых тогда, после перестрелки в Струковском саду, кроме него и нашего отца, остался – я хорошо это помню – только некий Переколотов Савва, который потом умер в тюремной больнице. Я всех хорошо по именам помнил, кого когда-то называл Ужаев. Сидорак же им никогда не упоминался. Кто же такой Сидорак? И еще я хотел попросить Ужаева не называть меня на «вы». Что это он придумал такое? Может быть, принимает меня за какого-то корреспондента? Или считает еще каким-то важным деятелем? Мне просто интересно все, что связано с моим отцом, как было бы интересно, наверно, всякому.

Называя меня на «вы», Ужаев как бы отодвигал меня от себя. И это мне было неприятно. Хотя называл он меня, как в детстве, Шурик.

– Вот сейчас мы взойдем с вами, Шурик, вот в этот двор. Тут, мне помнится, и проживает этот, серьезно говорю, бывший паразит Сидорак. Сейчас мы его спросим. И вам это, серьезно говорю, будет интересно. Это такое вы увидите кино…

Мы вошли в небольшой дворик. На лавочке у трехступенчатого крыльца сидел старый, седой, точно задремывающий человек, огорчительно похожий на кота. И даже соломенная шляпа без полей не нарушала этого сходства.

– Да вот он и сам, собственной персоной. Здорово, – закричал от ворот Ужаев. – Здорово, – вскинул голову старик, в самом деле как спросонья, и тревожно стал вглядываться в нас.

– Не узнал разве? Или кого другого ждал? – засмеялся Ужаев. – А мы вот за тобой, серьезно говорю, зашли. Не хотишь с нами в садик пройтись, пивка покушать?

– П-п-пивка? – оживился старик. – А з-за-з-за ка-какие с-с-с…

– Средства, что ли, хотишь сказать? Не за твои же, – опять засмеялся Ужаев. – Угощаю сегодняшний день. Вон ко мне почти что мой крестник, серьезно говорю, приехал. – И повернулся ко мне: – И ведь правда, Шурик, я, серьезно говорю, ваш крестный. Хотя вы, может, уже ни во что не верите и, как говорится, не признаете, но это, серьезно говорю, живой факт. Так ты что, Сидорак, готовый? Нога при тебе?

– Ш-ш-шу-шуточки все шутишь, с-с…

– Сукин сын, хотишь сказать?

– Д-д-да нет, зачем? Смеешься, хотел с-сказать. С-с-сейчас возьму ногу…

Тут только я заметил костыль, стоявший у лавочки. Опираясь на него, старик поднялся на крыльцо.

– И вот вы не смотрите, Шурик, что он такой старый паразит, – говорил Ужаев. – Он еще очень шустрый и памятливый. Он даже лучше меня еще многое помнит. Хотя, серьезно говорю, он старше меня. И главное – шустрый, гад. Я с ним в больнице лежал…

И не успел Ужаев досказать, как Сидорак опять появился на крыльце, уже без костыля, но на черной лакированной деревяшке вместо ноги и с тонкой тросточкой:

– П-п-пошли…

– Вы посмотрите, до чего шустрый, паразит, – опять засмеялся Ужаев. – Как только про пиво услышал, сейчас же, серьезно говорю, оживился. И ногу моментально прицепил…

– Шу-шу-шуточки, – нахмурился Сидорак. И, кивнув на Ужаева, взял меня за руку: – Это ихняя работа, моя нога. Это из-за них я ее лишился, ноги. П-п-пиво. Теперь хоть пивом, хоть в-вином ее поливай – не… не отрастет.

Сидорак заикался все меньше. И вдруг совсем перестал заикаться.

– А раньше у меня этого и вовсе не было, – сказал он. – Заикаться я начал только после всего. Но и сейчас бывает, я не заикаюсь. Н-н-н-нисколько…

Мне хотелось поскорее добраться до павильона в Струковском саду, но Сидорак вдруг присел на скамейку:

– М-м-ми-минуточку. Я должен передохнуть.

– Значит, я тебя рано похвалил, что ты шустрый, – сказал Ужаев. – Значит, не можешь идти?

– По-по-походил бы ты сам об одной ноге. В во-во-восемьдесят с-с-с лишним.

– А пиво все-таки любишь?

– Л-л-люблю.

– Ну тогда давай все-таки пойдем.

Сидорак встал, и мы пошли теперь уже втроем по улицам и переулкам этого просторного и все больше нравившегося мне города – первого после Сибири увиденного мной города центральной России. Мне понравились больше всего и раньше всего здешние женщины, большие, полногрудые, с веселым и певучим говором, и обильная и разнообразная еда, хотя ехал я не из безлюдного и отнюдь не из голодного края.

Река, однако, не произвела на меня сильного впечатления. Она поначалу показалась мне даже не очень значительной в сравнении с сибирскими реками, но, конечно, более, несравненно более оживленной, пахнущей в эту пору еще не очень поздней осени свежевырезанными арбузами, крупными сочными яблоками, вкусной вяленой рыбой, дегтем и первозданной, пронзительной к вечеру свежестью, чем пахнут, впрочем, все крупные реки.

День угасал очень медленно. И медленно мы брели, считаясь с тем, что Сидорак не может передвигаться быстро на своей деревяшке, похожей на опрокинутую бутыль. Он то и дело останавливался, поправлял ремни, на которых она была укреплена, и, точно пересчитывая тросточкой булыжник мостовой, говорил не переставая и почти не заикаясь.

– Я этот город весь исходил, избегал, изъездил на извозчиках – вдоль и поперек, скрозь. По какому случаю? А по всяким. Вот, скажем, приезжает в Самару какое-то лицо, о котором уже есть тайная сводка. И вот пойми мое дело. Надо взять-принять его на вокзале от проезжающих агентов. И, чтобы он тебя ни в коем случае не видел, наблюдать его – днем и ночью. Словом, не спускать со своих глаз. Легкое ли дело? А у меня уже дети были – мальчик и девочка. А я, ихний папаша, извиняюсь за выражение, как этот… как самый резвый кобель. И главное, чтобы он меня не заприметил, одним словом, не установил мою личность, не запомнил, как я его…

– Это ты про кого? – спросил, видимо, задумавшийся Ужаев. – Кто чтобы тебя не запомнил?

– Кто, кто, – передразнил Сидорак. – Предмет наблюдения. Одним словом, революционер. Или другое подобное лицо. И все люди были из самых бла-бла-бла…

– Ну, снова застопорился, – сказал Ужаев.

Но Сидорак вобрал воздуха в легкие и выговорил:

– …благородных семей. Одна дочка генерала была, генерал-майора. Сын фабриканта Метелева. Дочь священника. Даже два сына прокурора из Нижнего Новгорода. Да мало