Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Хотелось с кем-нибудь поговорить, сказать что-то важное. Да, мне хотелось сказать перед смертью что-нибудь необыкновенно важное. Но товарищ собирал хворост.

Наконец он собрал его, растопил печку.

За окнами была ночь, зима, начинался ветер, и деревья скрипели под ветром.

Хворост в печке сопел, повизгивал.

И вдруг вспыхнул большой огонь, осветив сторожку, осветив и самую печку, на дверце которой было выбито большое слово: «Павлюкъ».

Москва, зима 1937 г.

В Самаре, в Струковском саду

В Самаре, в Струковском саду, еще не очень поздней осенью тысяча девятьсот двадцать восьмого года стоял почти у самой Волги большой бревенчато-дощатый павильон, в общем-то, пожалуй, ничем не примечательный, но я, находясь там случайно – проездом из Сибири, вдруг подумал, не тут ли, не в этом ли павильоне, помещался тот летний временный трактир «Венеция», о котором нам так часто рассказывал старик Ужаев. Может быть, тут и было то самое место, где полицейские чуть не убили нашего отца.

– В живых тогда, – вспоминал Ужаев, – остался только некий Переколотов Савва. И случайно не попал с нами на каторгу, потому что, весь израненный, вскоре как раз умер, уже в тюремной больнице. А всего нас было поначалу только девять человек. Всего девять, – для наглядности показывал он на пальцах. – А грому-треску мы наделали за три года такого, что нас, серьезно говоря, может, и по сей день в тех местах не забыли…

Боже мой, с каким волнением слушали мы в детстве старика Ужаева, как нам снилось потом все это. И оцепленный полицейскими Струковский сад. И темные, душные трюмы барж, в которых по холодным сибирским рекам переплавляли арестантов на каторгу. И каторга – длинный ряд с зарешеченными окнами бараков, обнесенных огромным глухим забором, где отец наш, еще, наверное, не знавший, что станет нашим отцом, пробыл даже несколько лишних лет против назначенного ему судом срока.

Потому что еще не научился укрощать, окорачивать себя, уклончиво объяснял Ужаев.

– Но что же еще-то было на каторге? – допытывались мы.

– После. После как-нибудь доскажу, – обещал он нам, опасливо поглядывая из окна нашего дома во двор, где отец наш, совсем не похожий на того, о котором только что рассказывалось, – грузный и уже заметно пожилой, лысоватый, – доковывал в субботу последнего коня, перед тем как погасить горно и закрыть кузницу. Нам, его сыновьям, если не заняты уроками, полагалось присутствовать в кузнице до этих, так сказать, завершающих минут. Но если в эти минуты, как обыкновенно в субботу, в нашем дворе появлялся по дороге из бани Ужаев, мы тотчас же в нарушение правил начинали куститься вокруг него. И не только потому, что он неизменно приносил полные кульки конфет и пряников. Было в Ужаеве, наверно, что-то невыразимо таинственное, что постоянно влекло нас к нему. И никогда мы не уставали слушать его рассказы. Даже больше того. Нам всегда казалось в детстве, что Ужаев очень много недосказывает – и все оттого, что побаивается нашего отца.

– Ведь ты смотри, что делается, – будто удивлялся каждый раз наш отец, входя в дом и увидев, что мы снова облепили Ужаева. – Опять ты, дьявол, мне детей портишь? И ведь, наверно, все врешь, как есть все врешь. А это – дети. У них разума еще настоящего нету.

– А что ж я такое соврал? – вдруг обижался Ужаев. Он был годами старше нашего отца, но вел себя как младший. – И для чего это надо меня подкусывать, чтобы ребята думали, что я правда чего-то такое соврал?

– Ну не соврал, тогда – ладно, – не хотел ссориться отец. – Но надо бы, Петра, все это давно забыть, все эти рассказы про белого бычка.

– Но ведь было, – вспыхивал Ужаев. – Она ведь, серьезно говорю, вон где прошла, – показывал он на рассеченную пулей бровь. – Кабы она чуток ближе к виску взяла, и никакого бы разговору сейчас не было. – И победительно поглядывал на нашу бабушку, на мать нашей мамы.

Было известно, что еще несколько лет назад он делал ей предложение. Но бабушка отвергла его. Однако он не перестал надеяться. И, как смеялся наш отец, не перестал выхорашиваться перед ней. Гляди, мол, какой я еще молодой да резвый.

– Нет уж, нечего нам с тобой теперь геройствовать, Петра. Время наше прошло, убыло, – вздыхал наш отец. – И хорошо еще, что мы тут есть, почти что целые благодаря господу. И никому покамест не мешаем…

Выйдя с каторги на поселение, выстроив свой дом и кузницу, уже в позднем возрасте женившись и наплодив детей, отец наш, как сказали бы теперь, подвел черту под суетой своей молодости. И не хотел вспоминать о ней. С прошлым его связывали только старик Ужаев да два представителя власти, которым, должно быть, велено было без особой назойливости наблюдать за ним, – околоточный надзиратель Валентин Петрович Кабатонов и жандарм Ладейко. Правда, и околоточный, и жандарм появлялись у нас нечасто – только в большие праздники, такие, как рождество или пасха. Но отец никогда не выходил к ним. Вместо него выходила в переднюю бабушка – с медным подносом, на котором возвышались графинчик с водкой и рюмкой, узкое блюдо с омулем в горчичном соусе. И рядом лежали серебряные полтинник или рубль. Полтинник – околоточному, рубль – жандарму. Жандарм, ароматный, напомаженный, с аксельбантом через плечо, при медалях и даже почему-то при шпорах, величественно расшаркивался перед бабушкой, поздравлял с праздником. Брал с подноса в одну руку графинчик, в другую – рюмку, медленно, с доброй и снисходительной улыбкой наполнял ее. Потом, сделав страдальческое лицо – на что, мол, не пойдешь ради удовольствия приятной дамы, – опрокидывал рюмку в деликатно округленный рот.

Под голубоватым, гладкого сукна мундиром, увешанным блестящими медалями, у него был, наверно, как у всех нас, пищевод. И жандарм, похоже, прислушивался, как проходит по пищеводу, пощипывая его, первая рюмка. Не закусывая и даже не обнюхивая корочку, он вздохом пропускал туда с кратким интервалом вторую, потом третью. И только после третьей, сокрушенно крякая и сильно потряхивая головой, будто отбиваясь от мухи, принимался закусывать, хищно шевеля усами.

А бабушка все стояла перед ним, не садясь и ему не предлагая садиться, чуть отодвинув от своего высокого бюста этот медный поднос, на котором все еще поблескивал рубль.

– Может, еще рюмочку?

– Нет, чувствительно благодарен вам, глубокоуважаемая. Находясь на службе, лишнего себе никогда не позволяем. Прошу передать им мои горячие поздравления, – кивал он на закрытую в наши комнаты дверь. – Отдыхают?

– Вроде.

– В таком случае