Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

ли. Дамочки, студенты, мастеровые. И все хотели свергнуть государя. Или даже убить. Стреляли в губернаторов, в полицмейстеров. Был, например, такой Поливановский, сын профессора и сам студент. Так он три раза приезжал в Самару, собирал тайные политические кружки. А потом мы дознались, что он еще бомбы делает. Все-таки его повесили в конце концов в Санкт-Петербурге. А что ему, скажи, не жилось? У отца дом – полная чаша. Учился бы и тоже, может, стал бы профессором. Нет, ему надо было делать бомбы…

– А-а, опять двадцать пять, – засмеялся Ужаев. И посоветовал мне, кивнув на Сидорака: – Вы к нему, Шурик, особенно-то не прислушивайтесь. Он ведь, сам не отрицает, немножко тронутый башкой. Не отрицаешь?

– А именно? – остановился, должно быть, чуть глуховатый Сидорак. – Насчет чего?

– Ну, что ты, говорю, немножко тронутый.

– Два раза меня возили в Томашев колок. Прямо из тюрьмы, – почти с гордостью признался Сидорак. – Имею справки, что почти что психический.

«И зачем он его еще пригласил пиво пить?» – с неудовольствием подумал я про Ужаева. Но Сидорак в этот момент стал интересно рассказывать о домах, встречавшихся на нашем пути, о том, что было когда-то в этих домах, во дворах, на улицах. Психический, наверное, не смог бы так удержать все в памяти. И сибирского купца Падерина, который тут для полюбовницы дворец строил, а потом ее, красавицу, на постройке же собственноручно за какую-то провинность задушил. А постройку приобрел у наследников некий армянин Марильян и намеревался открыть особый веселый театр с девицами, но неожиданно разорился и застрелил себя вон там, в церковной ограде, как раз после обедни в воскресенье.

Сидорак показывал тросточкой на дома и, наверно, о каждом доме мог рассказать что-то интересное. Кабатчики, лавочники, мастеровые сейчас, похоже, теснились в его памяти, возбужденные присутствием слушателей, нашим с Ужаевым присутствием. И Сидорак, живущий в постоянном одиночестве, как бы торопился высказаться. Но вот уже на спуске к Волге он увидел зеленые ворота и опять начал заикаться, говоря:

– А зе-зе-зе…

– Ты смотри, опять заело, – насмешливо вздохнул Ужаев. – Да ты не торопись, Ефим. Говори тихонько. Чего хотел сказать-то?

– 3-здесь ро-ро-ротмистр Бирсов жил, – выговорил наконец Сидорак. – В-в-вон там, во флигеле, Евгений Николаевич…

– Ну и пес с ним, – умиротворенно сказал Ужаев.

– Бла-бла-благородный человек был…

– Нашел благородного, – засмеялся Ужаев.

Мне же, комсомольцу в ту пору, показалось все это просто нелепым до невероятности. Даже слова такие, как «ротмистр», «жандармы», представлялись мне уже далекой древностью. А Сидорак, в меру заикаясь, утверждал, что некий ротмистр Бирсов был добрейшим человеком. Может быть, добрее его не было во всем жандармском корпусе. Например, охотно давал взаймы.

– Правда, сильно выпивал. Даже иной раз на задержание выезжал выпивши. Имел от этого большие неприятности, – горестно постукивал по камням своей деревяшкой Сидорак. – Но для меня он был роднее отца родного…

В самом деле, непонятно, зачем Сидорак стал рассказывать нам, что он ведь начал не сразу с агентов, а сперва два года топил печи в жандармском управлении, убирал комнаты, подавал чай, разносил пакеты. А затем на него обратил внимание ротмистр Бирсов…

– И, значит, он определил тебя в дятлы-стукачи? – презрительно поморщился Ужаев.

– Зачем в стукачи? – обиделся Сидорак. – Я стал при его протекции, ротмистра Бирсова, агентом. То есть филером. Ходил я в партикулярном платье, но имел особую книжечку, в которой полностью было сказано: агент наружного наблюдения Ефим Серафимович Сидорак.

– Ты что, из хохлов, что ли? – спросил Ужаев.

– Ну откуда я знаю? Пишусь – русский. И вот тогда я начал, как говорится, свою карьеру. Получал сперва пятнадцать рублей, потом сразу сорок. Но главное, мне давали деньги почти каждый день на расходы, чтобы я мог ездить за наблюдаемыми, заходить в любой момент в трактиры. И таких денег набиралось в иной месяц еще до тридцати рублей. Но работа была тяжелая. И низкая. Потом меня опять же через ротмистра Бирсова перевели уже…

– Для чего ты это все рассказываешь? – перебил его Ужаев. – Тебя же запросто могут опять посадить…

– А меня уже четыре раза сажали – два раза в тюрьму и два раза в сумасшедший дом. И я бы хотел уж как бы к одному концу. Мне какой-то покой нужен. А то я сейчас, ты же знаешь, при сестре нахожусь. Она пироги печет, а я выношу на Цыганский базар. Но теперь говорят, что это все аннулируется: будут продавать только от фабрики-кухни. И уже сейчас милиция иногда разгоняет, у кого нет патента. А куда я деваюсь? Дети мои меня не признают. Старший сын от меня еще в самом начале отказался. И даже напечатал в газете в двадцать первом году, что, мол, считаю несчастьем своей жизни, что родился в семье злейшего врага революции Ефима Серафимовича Сидорака. И подписался: студент-медик Сидорак-Павелецкий Георгий Ефимович. А я в это время как раз скрывался. Ведь почти всех моих сослуживцев уничтожили…

– Значит, было за что, – сказал Ужаев.

– Тех, кого было за что, как раз и не поймали, – вдруг засмеялся злорадно Сидорак. – Те как раз кто за границу, кто куда разбежались. Я сам добрался аж до города Мариуполя. Поступил там в сторожа-вахтеры. Хороший город, почти что у моря. Название ему дали то ли турки, то ли греки. Предполагали, наверно, сами в нем жить. Но вот видишь, не пришлось. А мне там понравилось. И мог бы не худо устроиться. Даже жениться еще мог бы, потому что жена моя к тому времени умерла. Но там, в Мариуполе, меня вдруг заарканили и повезли вплоть до города Верхнеудинска в Сибири.

– Значит, было за что, – опять сказал Ужаев. – Ведь все-таки помогал губить народ и сам, поди-ка, губил…

– Нет и нет, – замахал тростью Сидорак. – Вот как перед богом могу сказать, былинки не нарушил…

В этот момент мы подошли уже к воротам Струковского сада.

– Нет и нет, – повторял Сидорак. – Тут ведь у нас какой случай был. Требовалось повесить двух солдат и одного бывшего унтер-офицера. За какие-то нехорошие дела. Я сейчас уж не помню, что такое они сотворили. Но приговор был – повесить. То есть, как это раньше говорилось, учинить казнь через повешение. Вызвали палачей. Аж из города Лодзь прибыли два брата-немца. Роберт и Ричард. Оба такие полные, солидные из себя. Фамилия им была Фриккель. Отец их, говорили, содержал кондитерскую. Ну и вот, сделали эти братья свое дело – повесили этих солдат с унтер-офицером. Получили, как положено, деньги. И вот так же, как мы, зашли выпить пива в этот сад. Были