Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

дворе, думалось так же: ведь мало ли чего может натворить бешеная лошадь. Но отец оглаживал жеребца, трогал мускулистую грудь. И было видно, как сильно вздрагивает жеребец под его ладонью. И всхрапывает, но уже не сердито. Потом отец вдруг наклонился, легко взял переднюю левую ногу жеребца, зажал ее в своих коленях. И странное дело – жеребец не шелохнулся.

– Готовите коня, сами сказали, к верховой езде, а подковы-то, глядите, упряжные. И еще вон что… Как же он, бедолага, ходил? – удивлялся отец, вытаскивая клещами из копыта небрежно забитый подковный гвоздь. – Да я бы вас живьем сожрал, приведись мне такая боль, как этому коню. Это же, глядите, – еще засечка венчика…

– А мы-то при чем?

– А при том, что он у вас уже вторую неделю, а вы сегодня только привели.

Отец быстро высвободил все четыре копыта от подков, залил раны особой смесью, одно копыто перевязал, сказал:

– Ковать будем на той неделе. Я только мерку сейчас сниму.

И все увидели как будто другого коня – не то чтобы очень смирного, но точно повеселевшего, он как-то по-особому, в самом деле весело, вскидывал голову и несердито хлопал губами.

– А кто-то хотел его в станок загнать, – говорил отец. – Для чего такого красавца обижать…

– А сам хорошо ему раза три по зубам заехал, – засмеялся конюх.

– Так это ж не обидно коню. Я ж не мог по-другому ему объяснить, как вести себя и не кусаться.

– Другой человек, совсем другой, – говорил иной раз Ужаев, глядя, как, зажав в коленях конскую ногу, наш отец очень острым ножом отсекает ненужный роговой слой, как накладывает на копыто еще горячую подкову, чтобы она лучше прилегла, потом забивает подковные с квадратной головкой гвозди удивительно бережным движением, неожиданным для его огромных, сильных рук. – И ведь глядите, как спокойно все делает, ровно в церкви обедню служит. А раньше… Да что там. Даже жандармерия, серьезно говорю, его боялась. Повсеместно. Ведь мы же побывали не только в Саратовской губернии, но и под Царицыном, и под Самарой. В Самару мы во второй раз взошли как раз под веселый праздник – троицу. И хорошо там погуляли дней, может, восемь или девять. Но вдруг случилось это дело – в Струковском саду…

* * *

Многое из детских лет вспомнилось мне потом, как бы отдельными бликами, в этом Струковском саду, когда я проездом из Сибири задержался на некоторое время в Самаре.

Было это, повторяю, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, осенью.

Уже не было в живых нашего отца. И Ужаев давным-давно – почти сразу после смерти нашей бабушки, так и не пожелавшей выйти за него, – уехал из Сибири к себе на родину, кажется, в Самару. Ну да, действительно, где-то, помнится, в Самаре он и жил до каторги. Или под Самарой. И теперь, наверно, умер. А как бы интересно было, думал я, встретить его вот здесь, вот сейчас, когда я брожу по Самаре, по Струковскому саду и стою, кто знает, может быть, у того самого павильона.

– Ужаев, Ужаев… Тут, гражданин, несколько у нас Ужаевых. Не помните, как зовут?

– Дядя Петя, Петр Степанович.

– А возраст?

– Вот это не могу сказать. Наверно, очень много лет ему. Может быть, далеко за семьдесят. Или еще больше.

– Пожалуйста: Казанская улица, шестнадцать, квартира семь.

Очень старый, с фигурной лепкой по фасаду двухэтажный дом с двумя парадными на улицу. Я вошел в первое, в навсегда распахнутые двери, и поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Ни стучать, ни звонить и здесь не надо было. Двери открывались без усилий. В коридоре было темно. Я наткнулся на невысокого роста мужчину, выходившего с полотенцем, должно быть, из ванной.

– Петра Степановича Ужаева.

– Ну я. А в чем дело… О-о, какой гость-то! – неожиданно узнал меня Ужаев. Хотя видел меня последний раз мальчиком лет, пожалуй, девяти. И, кажется, нисколько не удивился. – Проходите вот сюда. Я вот тут в уголке и живу. Ну вылитый вы, серьезно говорю, ваш папаша, – разглядывал он меня уже на свету в маленькой своей комнатке. – И взгляд его звероватый тот же. Только вы, серьезно говорю, не обижайтесь, пожалуйста. Я ведь это любя. Звероватый взгляд от серьезности такой, может, и должен быть…

Он не спрашивал меня ни о чем, будто знал обо мне все. Суетился почему-то, сконфуженно говорил, перебирая в руках полотенце:

– Вот поспал сейчас чуток. Работал ночью. Обыкновенно – трубы. Попросили. А так все ничего. Существую. Хотите, серьезно говорю, чаек сварю? Тут недалеко, за пряниками сбегаю. Пряники, правда, теперь против прежнего никуда: одна, как говорится, химия. Не желаете? Ну ладно, тогда пройдемся потом – пивка возьмем. Пиво тут, в саду, серьезно говорю, настоящее. Как, словом, в старое время. И раки. Не любите раков? А почему же? От них особого вреда ведь нету. А удовольствие большое, если с пивом, серьезно говорю.

Узнав, что я интересуюсь именно Струковским садом, он еще больше оживился:

– Вот и хорошо. Тогда сразу пойдемте. Только я слегка оденусь. Брючишки сменю. И пиджачок надену, чтобы вас, при вашей внешности, серьезно говорю, не конфузить. Ну что ж, дело вроде и обязано к лучшему идти…

Он открыл шкаф, вынул синий пиджак, брюки.

– И шкаф этот мне от доктора вроде как по наследству достался. От какого доктора? Ах, это я вам еще не объяснял. Тут, в этой квартире, серьезно говорю, доктор до нас жил. Ну, в восемнадцатом году, когда я сюда, можно сказать, из ссылки вернулся, все мои родные уже, серьезно говорю, примерли. Ведь сколько время прошло. Деваться мне вроде было некуда. И тогда мне дали вот этот, серьезно говорю, уголок. Вот эту комнатку еще при докторе, который тут жил и занимал, представьте себе, серьезно говорю, всю квартиру. И доктор-то не сказать, чтобы был очень важный – по женским болезням, а занимал – куда там – вот эту квартиру, пять комнат с балконом. Надо же. А теперь мы тут, в этой квартире, семь семей живем. И ничего. А доктор еще тогда, в девятнадцатом, что ли, году съехал. Или отправили его куда. Уж неизвестно. Ведь большое передвижение жизни произошло повсюду. И я вот тут вовремя уцепился. Сколько лет мне? Ну для чего это спрашивать? – вдруг как бы рассердился Ужаев. И улыбнулся в то же мгновение. – Я сам это, серьезно говорю, не шибко помню, не стараюсь запомнить, сколько мне. Хотел бы это даже вовсе забыть, чтобы самого себя лишне