Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– Зачем это? – спросил я. И почувствовал, как запылали уши.

– Ну, я не знаю, – сказала мама. – Но я так поняла, что после дежурства ты обязательно заходишь или в кино, или, я не угадаю, еще куда… Я же за тобой не слежу…

– Еще бы ты следила, – огрызнулся я.

Но мама была права. На вечерние сеансы по условиям моей работы я не часто мог ходить. Легче было утром или днем забежать в кинотеатр хотя бы не на весь сеанс, хотя бы минут на пятнадцать-двадцать. Пропуск служебный разрешал мне входить в любое место в любое время, никого подробно не осведомляя о цели моего появления. Правда, в театр или в кинотеатр мне и тогда казалось приятным ходить, купив билет. Но для этого надо истратить немало времени – подойти к кассе и, может быть, даже постоять в очереди, привлекая к себе излишнее внимание. Вот глядите, мол, человек уже в который раз идет на один и тот же фильм, потому что, конечно, влюбился в эту знаменитую Л. Г., о которой в газете «Знамя труда» было черным по белому напечатано: «И зачем, позволительно спросить, нам потребовалось, то есть нашим киноорганизациям, рекламировать сомнительные прелести явно буржуазной звезды? Что может почерпнуть от общения с ней на экране наш сознательный рабоче-крестьянский зритель?»

Уж кому-кому, а мне после такой статьи, конечно, не следовало – тем более не в первый раз – идти на этот фильм. Но я ходил, не мог не ходить. И считал почти что личным врагом моего знакомого лысого молодого человека, писавшего в «Знамени труда» о «сомнительных прелестях» Л. Г.

Никаких сомнительных прелестей у нее не было. Зачем же врать? Были большие, как мне думалось, неповторимые глаза – удивленные на всю жизнь. И худенькие, как у девочки, плечи. И руки необыкновенно выразительные, с длинными пальцами.

В разных картинах соответственно и почти всегда трагично изменялась ее судьба. То она изображала бесстрашную сестру милосердия в военном госпитале. То отрешенную от мира монашенку в высоком накрахмаленном крылатом чепце, вопреки обету влюбившуюся в уличного певца. То босоногую дочь рыбака, обитающую в бедной хижине у самого океана и, опять же, влюбившуюся в некоего, как потом оказалось, негодяйчика с узенькими крысиными усиками.

Менялись пейзажи, время действия. Неизменными оставались только ее милые глаза, казалось, освещавшие все вокруг.

В тот день шла последний раз в нашем городе «Золотая долина любви». Я посмотрел ее частично и полностью пять раз и пришел в шестой на утренний сеанс – сразу же после ночного дежурства.

Как всегда, я взял у киоскера свежий номер «Знамени труда», где я, кстати сказать, изредка печатался, и прошел за разлапистую пальму, стоявшую в широкой лиловой кадке.

Пальмы такие, вечно пыльные, невесть когда и откуда завезенные в наш сибирский город, стояли тогда во всех кинотеатрах. Неглубокое кожаное кресло было только в бывшем «Иллюзионе Ша-нуар», еще не переименованном в «Красный Перекоп». В этом кресле у окна, почему-то всегда свободном, можно было, развернув газету, как бы укрыться, отгородиться от публики. Я тебя вижу, ты меня – нет. Мне так было всегда удобнее.

И вот с этой позиции, из-за пальмы, я и увидел однажды, как из крошечного кабинетика директора кинотеатра, из-под красной бархатной занавески, выпорхнул сам Ишискин и вслед за ним вышел высокий грузный человек в красивом черном с шелковистым отливом пальто с серым под кенгуру воротником шалью и в серой же, должно быть, теплой шляпе. Вот именно такое пальто с воротником шалью, пусть даже не под кенгуру, как было тогда, в годы нэпа, модно, мне тоже многие годы хотелось приобрести. В нем, наверное, очень тепло и на ветру, если поднять воротник. А я часто мерз в юности. Но мне так на протяжении жизни и не удалось добыть подобное пальто. И теперь уж, пожалуй, не добыть никогда. Да мне и не очень хочется теперь.

Я, опустив газету, с интересом посмотрел издали, конечно, не на Ишискина, которого я видел часто, а на этого незнакомого мужчину. И так почему-то загляделся, что Ишискин в конце концов увидел меня и, зашагав ко мне, почти закричал:

– А вот и наш юный друг.

Никогда я не был другом Ишискина. И не добивался. И не хотел, чтобы меня считали юным. Но все-таки я вылез из кресла, когда они подошли вплотную.

– У меня к вам небольшой вопросик на одну минутку. Правда ли, что, я слышал, будто бежал Погребной?

Это спросил Ишискин.

– А я-то откуда знаю? – пожал плечами я.

– А разве он не у вас находится? Я считал, что у вас…

– А он что, вам родственник? – рассердился я.

– Ну зачем вы так? Какой-то бандит и вдруг – мой родственник. Зачем это, зачем?

– А что же вы о нем беспокоитесь?

– Просто так. Мы сейчас говорили, как вообще люди говорят, не знаю, насколько верно, что все-таки Погребной убежал. Это же очень странно. Вы познакомьтесь, пожалуйста…

– Инженер Трувер, Аркадий Карлович, – протянул мне пожилой человек с медленной барственной улыбкой большую крепкую руку с крепкими сухими пальцами и чуть приподнял шляпу, как-то по-особому – вежливо и строго – наклонив голову.

А я только сказал:

– Привет.

Но мне очень понравилось, как этот с виду важный человек, здороваясь, наклонил голову – слегка и в то же время внушительно. Вот так, наверно, и надо здороваться, если по-настоящему хочешь быть вежливым.

Интересно, кто он такой? Артист или просто нэпман, только, наверно, очень богатый. И какие крупные перстни на пальцах.

Перстни-то, как ни странно, сразу и насторожили меня. И еще глаза – черные, пронзительные, как у профессора магических наук Донбураго, разъезжавшего тогда по всей стране с лекциями о необыкновенных чудесах магнетизма. А крупные перстни, может быть, с фальшивыми камнями чаще всего носили в те времена карточные шулера и аферисты разных занятий, которых задерживал уголовный розыск, а также фокусники, обязанные законом по приезде в город сперва показывать свои фокусы в уголовном же розыске.

Словом, насторожил меня этот впервые встреченный в нашем городе инженер Трувер. И зачем Ишискину потребовалось знакомить меня с ним? И знакомство получилось какое-то неловкое.

– Простите великодушно, я не расслышал вашу фамилию, – опять чуть наклонил голову Трувер. Голова у него душистая, пахнущая дорогим табаком.

– А-а, неважно, – сказал я. И почувствовал, как отчего-то краснею. Хотя отчего бы мне краснеть?

– У вас усталый вид. Или какой-то растерянный, – заметил мой