Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

У меня было излюбленное место – за маленьким столиком в нише за изразцовой печью, откуда я мог видеть всех, оставаясь почти незамеченным.

В тот день после сеанса, когда я пришел сюда, все столики были заняты. А за моим сидели двое, может быть, китайцев.

Я окинул взглядом длинный узкий зал, освещенный даже днем крошечными фонариками над каждым столиком, и готов был опять толкнуть дверь с мелодичным звоном, чтобы уйти, как вдруг зазвучал романс «Ах, зачем, зачем» и кто-то издали, из самого дальнего угла, помахал мне рукой. Ну, конечно, мне. Ошибки не могло быть. Зрение у меня было, слава богу, как у ястреба осенью. Я пошел в тот дальний угол и увидел инженера Трувера.

– Садитесь, пожалуйста, – широким жестом пригласил он. И снял со стула напротив свой огромный, под крокодиловую кожу портфель. – Не хотите ли рюмочку коньяку?

– Нет, – сказал я, забыв сказать «спасибо».

Трувер, однако, не заметил моего смущения, углубившись в газету, которую читал, должно быть, и до моего прихода. Вдруг он засмеялся:

– А Клара Цеткин – читали? – уже зовет всех в гости в Германию. Каково?

И отчеркнул что-то ногтем в газете, протянув мне. Я прочитал выдержку из речи Клары Цеткин о том, что «неотвратимо надвигающаяся волна германской революции скоро смоет, сметет западную буржуазию, одержит окончательную победу – и я буду рада приветствовать представителей русского пролетариата в советской Германии».

«Ну и что же тут удивительного?» – хотел сказать я, но сказал только:

– Да-а…

– А это вы видели? – показал в газете вырезанный из линолеума и плохо отпечатанный портрет ничем с виду не замечательного человека под рубрикой «Вожди контрреволюции». – Я слушал его выступление в Эрфурте, в пивной. Забавный маньяк. И злобный. Визжит от ярости, наобещает немцам курицу в супе, если придет к власти. Может быть, и соблазнит… Пока народ голодный, с ним можно делать что угодно. С сытым народом все труднее. Маньяк это понимает…

– А кто он сам-то?

– Неужели не слышали? Адольф Гитлер.

– Не слышал, – сказал я. И опять смутился. Человек разговаривает со мной неожиданно, как со старым знакомым, уверенный, что я знаю все, что он знает, что должны знать, наверно, все нормальные люди. А я?

– Хотя откуда вам слышать, – сказал Трувер. – О нем не очень много известно и в самой Германии. Но это настойчивый маньяк.

Трувер снова засмеялся. И разговор, и смех его мне были неприятны. Мне захотелось встать и уйти. Но я не уходил. Да и неудобно было вот так, ни с того ни с сего. Пусть смеется и говорит что хочет. Мне-то что?

– …А я уже, как видите, заканчиваю трапезу. Вот осталось только хлебнуть немножко коньячку под кофе.

И он поднял небольшую, похожую на вазочку рюмку. Держал ее, однако, не за ножку, а как бы на весу меж пальцев. И, может быть заметив мой удивленный взгляд, объяснил:

– Коньяк любит, чтобы его согрели в руках. Тепло человеческой руки придает ему некоторую мягкость. И, может быть, даже усиливает ароматичность. Впрочем, это, вероятно, выдумано. Во всяком случае, коньяк требует, чтобы его пили мало и медленно.

– Почему?

– Очень просто. Хороший коньяк, во-первых, очень крепок, а во-вторых, к сожалению, но справедливо дорог. Если он действительно хороший. Я пью коньяк уже свыше пятидесяти лет – подумать только! И всегда в очень мизерных дозах. Меня он бодрит.

Вот теперь, сидя напротив и ожидая, когда принесут еду, я мог вблизи и спокойно рассмотреть его. Лицо у Трувера как будто вылеплено из светло-коричневой глины. И уже заметно во многих местах потрескалось. Нос крупный, пористый, но нельзя сказать – безобразный. Нет, пожалуй, он такой и должен быть. Рот небольшой. Когда улыбается, поблескивают зубы. Белые, блестящие и два или по три по бокам – золотые. Уши хорошо прижаты к черепу. Седой, по не плешивый. И седина особая, с голубизной.

Глядя на него, было не трудно составить то, что в нашем учреждении называлось «словесным портретом». И я невольно составлял его. А Трувер прихлебывал маленькими глотками коньяк с кофе и говорил, оглядывая зал:

– Правда, симпатичное заведение с глупым названием «Бель ами»? Что значит, как вам известно, милый друг. Кто кому друг? Друзей вообще не очень много на свете. И это, на мой взгляд, странные существа. Не правда ли?

– Не знаю, – ответил я.

Было в нем, в его говоре, даже в манере держать рюмку что-то невыразимо неприятное, пожалуй, даже враждебное мне, моему душевному строю, что-то тревожащее меня. И зачем я уселся тут, на кой дьявол я забрел в этот чертов «Бель ами», когда мне надо было идти спать после ночного дежурства? Ну в кино – это я правильно пошел. А сюда – зачем? Поел бы «У татар». И все.

3

– Да, я не спрошу вас, как понравилась вам Л. Г.? Правда, прелесть?

– Ничего, – сказал я. И даже самому противно стало, как уныло сказал. И, конечно, покраснел, почувствовал, как горят уши.

Инженер Трувер снова засмеялся. Затем очень тщательно вытер салфеткой губы и произнес с некоторым оттенком грусти:

– А я в вашем возрасте влюбился бы. Со всей бесшабашностью. Обязательно. Ведь прелестное дитя. Неужели она действительно вам не нравится? Или вы всегда равнодушны?

– Не знаю, – еще больше смутился я. И чуть отодвинулся, чтобы дать официантке возможность поставить передо мной чашку куриного бульона с тоже странным названием «консоме».

– А я без ума, – даже как будто с отчаянием сказал инженер. – Я сейчас забрал у Ишискина почти все ее фотографии. У меня просто коллекция. – И он, допив наконец рюмку, протянул руку к портфелю, стоявшему у ножки столика. – Хотите посмотреть?

Подумайте, какой я дурак. Я же знаю Ишискина давным-давно. Я бы сам мог попросить у него эти снимки, найти способ, как попросить, чтобы не вызвать подозрения, даже купить мог бы.

– Удивительно приятная малютка, – говорил между тем Трувер, веером раскладывая передо мною большие фотографии. – Вот тут, смотрите, как она очаровательна! В одной рубашечке. Хотите, я вам подарю троечку снимков?

– Ну что вы…

– Берите, берите, пока я не раздумал.

И он отобрал два самых больших снимка, потом – еще один. Завернул их в газету.

– Довольны?

– Спасибо, – сказал я.

– У вас удивительное лицо, – стал как бы заново рассматривать меня Трувер. – Особенно – глаза, пожалуйста, не обижайтесь. Я понимаю, что «сыщик» в нынешнее время слово – почти оскорбление для работника уголовного розыска. Но сыщик – это все-таки больше,