Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

– На ихней же работе надо чертом быть. Ведь день и ночь, день и ночь, – вздохнул Ишискин, будто уже был на нашей работе. – И сейчас же ведь вы с ночного?

– Ну да, – кивнул я. И еще больше рассердился. Зачем это Ишискину выяснять – с ночного я дежурства или с дневного?

Кажется, уже в третий раз зазвенел электрозвонок. Я пошел искать свое место в зале, пока не погас свет.

Усевшись, я тут же забыл и об Ишискине и об инженере Трувере, увлеченный ожиданием начала фильма. Вот сейчас под стрекозиное потрескивание проекционного аппарата, под грустную, почему-то всегда очень грустную музыку произойдет очередное свидание с Л. Г., на этот раз печальное. Сердце холодело от отчаяния, и в то же время оно воспалялось надеждой и предчувствием чего-то неизведанно прекрасного. Ведь подумать – вся жизнь еще была впереди.

2

После ночи дежурства хорошо было бы часок-другой, позавтракав, поспать. Но после кино спать не хотелось. И не хотелось идти домой, потому что мама уже на работе, а самому разогревать еду на керосинке не было желания.

Можно было бы неплохо позавтракать и на базаре, где я чаще всего обедал, в столовке, которая так и называлась «У татар». Там у входа висела доска с обозначением блюд и цен. Например: пастушья солянка – 3 копейки, охотничий суп – 5 копеек, пельмени – 15 копеек, жареная колбаса с брусникой и капустой – 10 копеек, мясо по-еврейски – 20 копеек, пирожки – 8 копеек. И так далее. Но это не значило, что вам подадут за эту цену только одну порцию. Нет, сколько съедите. А если вы съедите только одну или две порции, вам красивая полногрудая хозяйка, она же кассирша, в белой кисейной кофточке и такой же белой круглой шапочке на вороного крыла черных волосах, скажет при расплате, у дверей: «Что же это вы ничего, я гляжу, не покушали? И уже уходите? Разве невкусно? Не нравится? Или торопитесь очень? Тогда, пожалуйста, приходите скорее опять. Ждать будем…»

И каждому хотелось думать, что именно его будет ждать эта чистенькая татарочка с тонкими стрельчатыми бровками и застенчиво-лукавой улыбкой.

Меня не тревожил слух, что к говядине в пельменях и к баранине в шашлыке татары добавляют конину. Все равно я любил обедать «У татар», так же, впрочем, как и в «Приюте охотника», где все блюда – из разной дичи, из оленьего и медвежьего мяса – были не дороже пятнадцати копеек.

Подороже было в немецком ресторанчике «Ваш Юлий». Зато здесь давали к пиву за двугривенный десять разных закусок в крошечных, как розетки, тарелочках на большом блюде.

Много разных ресторанчиков и закусочных было разбросано по нашему городу с названиями вроде «Зайди попробуй», «Иван Иванович», «В кругу друзей», «Твоя утеха», «Привет с Кавказа». А над ними возвышались рестораны и кофейни – «Пилигрим», «Эдем», «Три гнома», «Калькутта», «Париж», куда не всякий решался зайти.

Впрочем, и в кофейню «Бель ами» заходил далеко не всякий. Здесь чаще бывали хорошо зарабатывающие артисты разных профессий сцены, как тогда с некоторым оттенком презрения, что ли, называли крупных специалистов, известные в городе журналисты и, конечно, богатые нэпманы.

Здесь было немного столиков в длинном зале. Да и они не всегда были заняты, потому что если в других кофейнях счет шел на копейки и гривенники, то тут, зазевавшись, можно было просидеть и рубль, и два, и десять. Зато здесь можно было поиграть в шахматы, почитать газеты и журналы. Послушать радио было нельзя: радио еще не было. И телевизоров не было. Их не придумали еще, хотя вот-вот уже должны были придумать.

Содержал эту кофейню со странным французским названием отнюдь не француз, а харьковчанин, некто Адам Гудзиевский, сосланный из Харькова в Сибирь за рискованные операции с валютой. Правда, кофейня была записана не на него, а на его жену, поскольку еще не было на этот счет особых строгостей. Молодая власть еще не во всем разобралась, не всегда, не всякий раз могла войти во все сложности семейных и бытовых связей, чтобы выяснить и установить, кто с кем и как соприкасается в родственном смысле. И, стало быть, кому что дозволено и кто за что, в случае чего, должен нести ответственность. Поэтому Айя Шафигулина – супруга сосланного Адама Гудзиевского, добровольно вслед за ним прибывшая сюда, содержала к тому же и буфет при городском театре. А сам Гудзиевский занимался, кроме того, художественной фотографией, чем располагал к себе не только обыкновенных жителей, но и особо высокопоставленных лиц, как известно, всегда озабоченных стремлением запечатлеть себя для потомства.

Словом, Гудзиевский, при всем его в общем-то печальном состоянии, пользовался в городе если не почетом, то некоей привлекавшей к себе известностью. А кофейня его, где слоеный пирожок с мясом или повидлом стоил столько же, сколько обед в неплохой столовой, привлекала не очень много, но и не мало посетителей. Некоторым людям, даже не очень уж хорошо зарабатывающим, было все-таки лестно показать, что и им доступна эта недешевая кофейня, где собирается избранное общество. И каждый сколько-нибудь заметный приезжий считал своим долгом посетить это заведение с мудреным, нерусским названием «Бель ами».

Любому комсомольцу моих лет, конечно, поставили бы в вину в ту пору посещение подобных «злачных мест», как это называлось тогда сердито и насмешливо в газетах и на собраниях. А мне по делу полагалось, и вменялось в обязанность, бывать повсюду, то есть в первую очередь во всех общественных местах, входивших в «мой квадрат». Город был условно разбит, помимо официальных участков, на квадраты «особого наблюдения», как это обозначалось в нашем учреждении. И кофейня «Бель ами» находилась в моем квадрате. В мой квадрат входила и часть Ясинского кладбища, и все, что за кладбищем, – обширный поселок, в котором обитали извозчики и кустари, торговцы и деятели сомнительных профессий, как бы балансирующие между тюрьмой и базаром.

Днем и ночью я должен был по делам службы навещать этих людей, входить в средоточие их занятий, не осложняя без крайней необходимости отношений с ними. Но, конечно, бывать в «Бель ами» мне было много приятнее.

Впрочем, я все-таки бывал здесь – по понятным соображениям – не очень часто. Но любил бывать. Любил мелодичный звон, с каким открывалась застекленная дверь. И очень нравился мне романс, звучавший в начале каждого часа из музыкального ящика, стоявшего где-то вверху за буфетной стойкой.

«Ах, зачем, зачем предстал ты предо мной?» – пел на высоких нотах