Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

Например, очевидно, что верны сразу два вроде бы противоположных положения. С одной стороны, как мы уже видели, слово всегда свободно. Даже в самых жестких условиях оно остается неистребимой и потенциально подрывной силой. Остановить человеческое общение в полной мере невозможно, так же как и невозможно запретить людям мыслить.

С другой стороны, как мы уже отмечали, высказывания никогда не бывают по-настоящему свободными. Любая коммуникация требует правил, а значит – ограничений. Даже разговор с самим собой требует соблюдения базовых законов языка – иначе получится лишь нечленораздельный хаос. А когда вы пытаетесь общаться с другими, появляется еще больше требований и ожиданий. На самом деле смысл того, что вы сообщаете – устно, письменно или любым иным способом, – зачастую определяется не столько вашими собственными намерениями, сколько теми предпосылками, которые собеседники привносят в ваши слова. Итоговый смысл любого высказывания рождается в умах слушателей, а не в сознании говорящего.

Такова реальность речи. Свобода слова, напротив, является по сути искусственной доктриной. Она подразумевает лишь преуменьшение или отрицание некоторых фундаментальных фактов о коммуникации. Чем сильнее ее притязания, тем настойчивее она пытается это сделать. Первая из ее посылок заключается в том, что слово отделено от действия. Это неверно. Слово само по себе является действием. Чаще всего это мимолетное, незначительное, слабое, но все же действие. Любая коммуникация влияет на мир – для этого она и существует. И иногда ее эффекты, по отдельности или в совокупности, оказываются весьма разрушительными, причем не только для людей, но и для общества в целом. Люди в прошлом отлично это понимали. Из этого осознания и выросли доктрины свободы слова, которые уравновешивают права и обязанности. Американцы до недавнего времени тоже признавали это – да и до сих пор признают в разных областях, например, когда рассматривают проблему травли на рабочем месте. Лишь современная догма о Первой поправке, делая вид, будто слово и действие – это совершенно разные вещи, пытается вывести из поля зрения такие вопросы, как клевета, ложь и гражданский вред.

Вторая неудобная истина, которую теории свободы слова вынуждены преуменьшать, заключается в том, что эффект слов всегда зависит от контекста, а не только от содержания. Кто говорит, кому, где, когда и почему? Каковы информационная среда, аудитория, намерения, желаемый или реальный эффект? Это единичное высказывание или часть общего процесса? Короче говоря, как это высказывание вписывается в окружающий мир? Нет двух одинаковых ораторов; разное преподнесение одних и тех же слов может придавать им совершенно разный смысл и последствия. Это, опять же, базовые истины того, как слова работают в реальности. Но именно эти истины и проблемны для концепции свободы слова как индивидуального права, поскольку подразумевают, что разных людей можно оценивать по-разному за, казалось бы, аналогичные действия. А ведь законы и права строятся на противоположных принципах: равенстве статуса, равенстве обращения, последовательности, прозрачности. Вот почему проще – и как будто справедливее – отбросить по максимуму потенциально субъективные, зависящие от контекста суждения и перейти к более абсолютистскому подходу к выражению мнений. Но, поступая так, вы лишь увеличиваете разрыв между своей доктриной свободы слова и тем, как высказывания работают на самом деле.

Дополнительная проблема законодательного регулирования выражения мнений заключается в том, что, даже если оставить в стороне фундаментальные трудности, связанные со смыслом, контекстом и последовательностью, реализовать на практике законы такого рода очень сложно. В обычном общении правила выражения, которые учитывают и контекст, и содержание, постоянно уточняются и проводятся в жизнь как в личном взаимодействии, так и в больших коллективах. Именно это и подразумевают люди, когда говорят о «культуре отмены». Существуют две основные причины, по которым она стала так заметна в современном коммуникативном мире и по которым, как жалуются старшие поколения и приверженцы абсолютной свободы слова, сейчас этой свободы куда меньше, чем прежде. Одна из причин – политическая: это результат роста силы голоса ранее маргинализированных групп, а также развития политики идентичности. В либеральных демократиях теперь уже нельзя бездумно и безнаказанно распространять сексистские шутки, расистские и этнические стереотипы и многое другое, что раньше считалось нормой, а сейчас вызывает острые споры. Это можно рассматривать и как досадное сужение свободы слова, и как долгожданный и необходимый отказ от автоматического права говорить гадости и отпускать злонамеренные реплики. В конце концов, разве те, кто сегодня оспаривает прежние положения, не реализуют свою свободу выражения? Является ли отмена формой высказывания или действием? (Конечно, и тем и другим.) Споры о бойкоте, которые ведутся с момента возникновения этой практики в XIX в., строятся по тому же принципу. Как ни крути, все подобные вопросы и разногласия в основе своей являются спорами о содержательных вещах (сексизме, политике на Ближнем Востоке и т. д.), лишь замаскированными под конфликты вокруг свободы слова.

Эти конфликты, в свою очередь, усиливались второй причиной распространения культуры отмены. Мир круглосуточных новостей и социальных сетей сделал процесс публичной оценки гораздо более стремительным, наглядным и жестоким. Высказывания в интернете могут выйти из-под контроля их авторов куда быстрее, чем в любой другой информационной среде. Социальные нормы разнятся и меняются – стоит промахнуться с подходом к своей аудитории, и вас неизбежно покинут, раскритикуют или накажут. В подобном порицании в сети участвует неизмеримо больше людей, чем в любой офлайн-ситуации, да и по характеру оно куда агрессивнее – в цифровом пространстве люди гораздо свободнее унижают и травят других, особенно когда могут делать это анонимно. К тому же, несмотря на кажущуюся эфемерность онлайн-мира, он является в определенном смысле самым постоянным вместилищем личного позора. Каждое взаимодействие в сети – даже совершенно случайное или мимолетное – фиксируется в электронном виде. Вырвавшись из-под вашего контроля, все компрометирующие высказывания, истории или подробности в сети могут оставаться в публичном доступе бессрочно, и любому не составит труда найти их за долю секунды.

Социальные и языковые нормы развиваются довольно органично, и санкции за их нарушение – как в сети, так и в реальной жизни – носят в основном неформальный характер. Установить их законодательно, особенно в масштабах всей страны, куда труднее. Чем больше сообщество, тем сложнее прийти к согласию по точному содержанию правил. Законы не могут обновляться так же быстро и автоматически, как нормы выражения. А уж юридические механизмы вообще крайне негибки, когда их пытаются применить к словам, тексту и изображениям. Кроме того, все это требует ресурсов для надзора и судебных разбирательств. Вместе с тем история правового регулирования показывает, что оно все же работает – как напрямую, так и в качестве сдерживающего фактора для определенных видов нежелательных высказываний. Но при некоторых обстоятельствах подобные меры могут провоцировать и обратный эффект, придавая известность и моральный ореол