Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1) - Григорий Кан

Я тоже встала, чтобы уйти. Лицо Максимовского смягчилось.

— Мы снимем на три дня кандалы, — сказал он, подавая мне руку. — Никто в этот день не будет в кандалах»1425.

Собирая — через объявления в газетах с просьбой помочь неким узникам (точнее выразиться было нельзя) и благодаря личным контактам с жертвователями — деньги, продукты и книги, Савинкова начала раз в две недели ездить в Шлиссельбургскую крепость1427. После этого к ней ринулись близкие политических заключенных разных тюрем со своими жалобами и просьбами. Савинкова столкнулась с настоящим морем слез и людских страданий. И, зная ее связь с Максимовским, родственники арестантов видели в ней чуть ли не последнюю надежду1428.

Разумеется, Савинкова постоянно обращалась с разными просьбами к руководителю ГТУ. Он настолько доверял ей, что для экстренных случаев разрешал звонить ему на свой личный телефонный номер. Их общение было таким тесным, что она смогла хорошо изучить его характер. К тому же Савинкова вела дневник, где записывала все свои разговоры с ним, и фрагменты из них неоднократно цитируются в ее записках1429.

Выводы мемуаристки таковы: Максимовский находился явно не на своем месте — в том смысле, что глава ГТУ был намного лучше своего сурового ведомства. Она пишет: «Его должность держала его в тисках: воспитание, привычки, убеждения говорили одно, а природная доброта в сердце — тянула в другую сторону...»1430

Общие воззрения Максимовского ничем не отличались от официальной позиции и не несли в себе даже намека на какой-либо либерализм. Он говорил Савинковой: «Я своего взгляда никогда не изменю: заключенные — преступники! Они должны нести свою кару! Дело суда разбираться, кто в чем виновен, и назначать наказание. Наше дело — исполнять распоряжение суда и не допускать смягчений. Каторга и должна быть каторгой, т.е. самым тяжким из наказаний. Кто идет на заслуженную им каторгу, — не должен рассчитывать на нежное обращение и деликатность. Иначе где же была бы кара?»

Савинкова возражала: «Политики переносят бодро и гордо свою участь. Они не требуют нежностей. Но от нежности до грубого произвола — огромная дистанция. В тюрьмах царит грубый произвол. Заключенным приходится терпеть то, что закон не предписывает: избиение, лишение пищи, брань — обыденные явления...»1431

Максимовский, как мы уже писали, полностью доверял чиновникам собственного управления и считал клеветой сведения о проявлениях жестокости по отношению к арестантам. Он заявлял Савинковой: «У меня в ведомстве нет и не может быть жестокого обращения. Всё по закону».

Савинкова посылала начальнику ГТУ газеты с описанием всяких зверств, рассказывала при встречах о конкретных фактах насилия, произвола, избиений, грубостей, незаконного одевания кандалов и т. п. И в большинстве случаев Максимовский, отбросив собственные предвзятые мнения, производил тщательную проверку и боролся с тюремным произволом1432.

Приведем несколько примеров.

К Савинковой обратилась сестра арестованного в Пскове студента-еврея, которого обвинили в том, что он стрелял в одного из местных администраторов. Она заявила, что ее брат ни в чем не виновен, а всего лишь случайно шел по противоположной стороне улицы в момент покушения. Полицейский агент оговорил

студента, и ему угрожала смертная казнь. Еще до суда его избили в тюрьме и заковали в кандалы. После разговора Савинковой с руководителем ГТУ юношу расковали, и обращение с ним изменилось. Впоследствии суд оправдал его1433.

Близкая к Савинковой молодая женщина, отправлявшаяся на каторгу, поведала ей о возмутительном поведении помощника начальника Бутырской тюрьмы. Тот требовал от девушек-арестанток приветствия «Здравия желаю Вашему Высокоблагородию», а когда этого не делалось, грубо ругался и даже приставлял револьвер к груди женщин. Максимовский сначала не поверил, что такое могло происходить. Однако через две недели сообщил Савинковой, что ее сведения подтвердились, и показал ей приказ об увольнении помощника из пересыльной тюрьмы и переводе его на низший оклад во Владимирскую тюрьму. Савинкова высказала сомнение, что там он прекратит свои издевательства. В ответ глава ГТУ выразил уверенность, что это наказание подействует. К тому же чиновнику было сделано внушение, что з случае повторения подобных выходок он будет уволен1434.

Мать одной чрезвычайно изнеженной и малоприспособленной к тюремной жизни девушки, отправлявшейся на каторгу, попросила разрешить той носить собственную одежду и обувь. Она говорила Савинковой, что сама не сможет нормально жить, видя, как тяжело приходится ее дочери. Хотя в этой ситуации речь не шла о какой-либо жестокости, а сама просьба больше походила на каприз, Максимовский согласился принять эту женщину и большей частью удовлетворил ее пожелания1435.

Но примерно к концу лета 1907 г. в руководителе ГТУ наступила резкая перемена. Участились побеги, совершались террористические акты против чинов управления. Максимовский заявил Савинковой: «Я пришел к заключению, что на жестокость — один ответ: такая же жестокость... А они (революционеры. — Г. К.) жестоки! За что они убили моего доброго, кроткого Иванова? Я его прекрасно знал, он постоянно бывал у меня с докладами... Он был добрый человек, и только за то, что он начальник тюрьмы, — они его убили! Ужасно!»

Не касаясь общего вопроса о политических убийствах, Савинкова возразила, что по докладам нельзя судить, насколько добр

и кроток был А. А. Иванов с заключенными. Сидя у себя в кабинете, начальство не может узнать нрав подчиненного. Но поколебать Максимовского ей не удалось1436.

Начальник ГТУ стал отказывать ей во всех ходатайствах за арестантов. Отвечал: «Не просите ни о чем... Не слушаю... Не хочу слушать... Сами виноваты...»

Более того, Максимовский сам начал выступать инициатором притеснений и строгостей. До этого времени отправляемым на каторгу можно было брать с собой чай, сахар, сухари, мясо, ветчину (в неразрезанном виде) и некоторую сумму денег, а при слабом здоровье — теплое одеяло и кое-какое белье. Теперь запретили все продукты, кроме чая и сахара, а деньги разрешались лишь в количестве 99 копеек. И это — если заключенный шел в Восточную Сибирь — на несколько месяцев этапного пути!

Савинкова пыталась говорить на этот счет с Максимовским. Но тот был непреклонен: «И это отберу... Вместо молока и булок покупают напильники, чтобы снимать кандалы и бежать... Теперь никому не верю. Уж если бегут с каторги, то с дороги и подавно»

Савинкова старалась смягчить